Дарья Литвинова – Холодное послание (страница 11)
– Сама выронила, – пробормотала Вика и открыла дверь. Между ног саднило, и она споткнулась, выходя из кабинета, – так старалась переставлять их шире. – До свидания.
– Постой, – спохватился парень в гражданском, – а живешь ты где?
– Разница какая?
– Живешь где, спрашиваю!
– Ленина, двенадцать, квартира сорок.
– Сань, машину организуй, – попросил парень сержанта, подбородком показав на Вику. – Чтоб уж без происшествий добралась.
Сержант, злобно цвиркнув в пепельницу, отправился вслед за Викой, которая медленно шла по кафельному полу коридора, в сторону дежурной части. Они приехали к ее дому на милицейском «уазике»; по дороге Вика, покачиваясь, тупо смотрела перед собой. Как объяснить?.. что объяснять?.. Когда она вылезала из машины, сержант крикнул ей вслед, чтобы она больше не ходила по темным улицам.
Естественно, ориентировку на насильника никто не делал…
А ведь так мало девушек находят в себе мужество пройти все круги ада, написав заявление в милицию. Так редко потерпевшие обладают фотографической памятью, подобно Вике, и могут не только опознать своего мучителя, но и досконально описать его, до родинки, до шрама. И не узнать теперь, скольким еще детям искалечил жизни тот «страшный мужик».
Вика в краже телефона не призналась, просто восстановила сим-карту и сунула ее в старый мобильник; мать была так занята собой, что перемен не заметила. Грише она о маньяке не рассказала, как подберешь слова в пятнадцать лет? «Знаешь, случилось кое-что вчера, меня изнасиловали, ты ведь меня не бросишь после этого?» Бросит, бросит и улепетывать будет со всех ног. Вот сексом заниматься с тех пор Вика стала отказываться категорически, но Григорий с присущей ему толстокожестью воспринял это как «набивание цены» и таки сопротивление сломал, не обращая внимания на текущие во время полового акта слезы своей маленькой партнерши. А потом оказалось, что насильник наградил Вику гонореей, а она, в свою очередь, передала ее Грише. После страшного скандала, с пощечинами и нецензурной бранью, любовники расстались: Гриша пообещал никому не говорить о ее болезни, а она, в свою очередь, молчать, что он спал с ней с четырнадцати лет. Последнее, что он сделал для Вики, – сводил к венерологу и купил лекарств. Венеролог, крепкая молодая женщина, сообщила о гонорее в школу.
Надежда Семеновна ни одному слову про маньяка не поверила. Она отхлестала дочь по щекам, напилась корвалола и, собрав все Викины вещи, выкинула их на лестницу. Туда же отправились учебники, тетради и косметичка, содержимое которой рассыпалось по ступенькам. А потом на лестницу вытолкнули и рыдающую Вику. Она собрала, что смогла, попросила у соседей кульки и затолкала туда одежду – под аккомпанемент несущегося из квартиры крика: «Подзаборная шлюха, тварь!». И поехала к бабушке.
Та приезду внучки не обрадовалась, но постаралась виду не показать; выделила ей каморку без окон – в бывшей кладовой – и разрешила жить у нее, пока мать не успокоится. Материн младший брат, дядя Боря, похотливым взглядом рассматривал рано оформившуюся, высокую племянницу. В один из выходных, когда бабушка уехала к своей подруге, он подошел к Вике сзади, облапил и потащил на диван; Вика пыталась сопротивляться, но было бесполезно, руки дяди уже шарили по ее телу.
– Да не бойся, – прошептал он на ухо, – тебе понравится.
Вика рванулась еще сильнее, но его рука осталась между ног, и кружевные трусики затрещали, разрываясь. От этого дядя Боря совсем озверел и накинулся на нее, навалился всем телом, стаскивая белье. «Что я, не знаю, что ты всем даешь, – жарко дышал он ей в ухо. – Сучка… похотливая сучка…» Когда он вошел в Вику, ей было уже все равно – одним больше, другим меньше. Сквозь заливающий глаза пот, она видела перекошенный рот дяди Бори, слышала его хриплое дыхание. Он кончил ей на живот, рыча и содрогаясь, после чего откатился в сторону, придерживая Вику рукой.
– Покуришь? – спросил он, когда смог ровно дышать, и потянулся к своим брюкам. – Говорят, хорошая штука.
– Не буду я ничего курить.
– Да попробуй. Это вещь, знаешь, настоящая вещь.
Он всунул сигарету между зубами, щелкнул зажигалкой, затянулся и выпустил дым – неторопливо, со вкусом, прикрыв глаза. Вика с ненавистью наблюдала за ним. Он порвал последнее ее кружевное белье. Борис почувствовал взгляд, с удивлением посмотрел на девушку.
– Чего ты пялишься?
– Ты трусы мне порвал, мразь.
Борис примерился и залепил ей пощечину – не сильную, но унизительную. Вика зашипела, как кошка, хотела полоснуть его по лицу коготками, но он поймал ее руку.
– Это тебе за «мразь», сучка. Выбирай выражения, когда разговариваешь со мной. А теперь на, – он вдруг зажал ей нос, и, когда Вика открыла губки, сунул между ними сигарету. – Втягивай, сучка, и чувствуй, как придет кайф.
– Не много ли «сучек»? – пробормотала она, но послушно втянула сладковатый дым. Сначала было неприятно, но она затянулась еще раз и почувствовала в животе тепло. Дядя Боря отобрал сигарету, с удовольствием затянулся сам и вернул. В голове Вики стало легко, она вдруг захихикала. Дядя Боря одобрительно смотрел на нее. Вика встала с дивана и покружилась по комнате. Ей стало восхитительно плевать на все; безудержно хотелось смеяться, а ведь она так давно не смеялась! Дядя Боря показался ей милым, добродушным, а его член, набухающий на глазах, смешным. Вика засмеялась, и дядя притянул ее к себе. Второй раз она отдалась уже под воздействием наркотика добровольно, получила удовольствие – взрыв внизу живота и в голове…
С тех пор дядя Боря регулярно доставал ей сигареты, без которых Викина жизнь становилась одноцветной, черной с оттенками. Если не было травки, Вика смотрела на мир тусклыми больными глазами, ей хотелось умереть – неужели это она? Бросила школу, курит анашу, трахается со своим родным дядей, который старшее нее на двадцать лет… еще несовершеннолетняя – а в анамнезе изнасилование, ограбление, гонорея и наркозависимость. Но дядя Боря приносил сигаретку, и все вокруг расцветало, Вика порхала, как бабочка, драила бабушкин дом, ярко красилась, смеялась искренним детским смехом.
– Беда с девкой, не пойму, – как-то сказала бабушка сыну. – То хохочет, то лежит к стене лицом, слова не вытянешь.
– Переходный возраст, – сладко улыбался дядя Боря.
А однажды сигареты кончились. Плата в виде секса дядю Борю устраивать перестала, и Вике пришлось начать зарабатывать «на кайф». Самым древним и простым способом…
– Какой ужасть!
Леночка Маликорская, умница и очаровашка, любила коверкать слова. Она все делала легко и весело, и слова тоже коверкала весело, а Легостаев зачарованно смотрел на нее и слушал любые глупости, лишь бы их говорил любимый голос. Но сегодня этого его почему-то раздражало.
– И ты вот прямо так пошел и нашел трупца?
– Да, пошел и нашел, – мрачно повторил он, закуривая вторую сигарету подряд.
– Вот прямо-таки в моем родном квартале? Как хорошо, что меня там не ходило, я бы начала вопить, – призналась она в трубку. – Хотя и жалко. Было бы что на работе порассказывать. А подробности кровущенькие есть?
– Нет никаких кровущеньких подробностей, – вдруг разозлился Легостаев и ткнул сигарету в пепельницу; сигарета скрючилась. – Лен, я труп утром нашел, а потом стоял возле него битый час, – ну про час он приврал, – да еще и милиция меня… замучила вопросами.
Вопросами его тоже никто не мучил, но нужно ведь достучаться до Леночки, а то у нее, кажется, вся жизнь воспринимается как бесплатное приключение. Так и Легостаева где-нибудь прирежут, а она только и будет сокрушаться, что ее там «не ходило».
– Ну так и что?
– Что? – не понял Легостаев.
– Чем душераздирающая история закончилась?
– Да ничем. Постоял, объяснение подписал и ушел. И так на работу опаздывал.
– Скучновастенько, – подумав, заявила Леночка. – Нет интриги.
– Да какая, к черту, интрига!
– Вот если бы трупец оказался… ну твоим бывшим пациентом-миллионером и отписал тебе свое состояньюшко, была бы интрига. А так…
– У меня нет пациентов-миллионеров, – отрезал Легостаев, – я травматолог в районном отделении больницы. Я простых людей лечу, а не… миллионеров.
– И очень зря, – укоризненно сообщила Леночка, – лечил бы миллионеров, глядишь, кто-нибудь из них бы крякнул, а денежки тебе. Ладно, Дим, ты чего звонишь?
– Да вот… – травматолог крякнул. – Тебе вот… в милицию надо будет пойти.
– Это с какой радости? Ты таки этого трупца грохнул?
– Ну что ты глупости болтаешь!
– Так зачем в милицию?
– Я оказался свидетелем, алиби которого нужно проверить. Не знаю, зачем им это, но вроде как показалось странным, что я живу на Крупской, прописан на Ленина, а возвращаюсь в семь утра по Зеленой. Я сказал, что провел у тебя вечер и ночь, они попросили тебя пригласить. Поедешь, хорошо?
Леночка помолчала.
– Так я тебе что, вроде как алиби обеспечиваю?
– Что значит – обеспечиваешь?! – снова взъярился Легостаев, ну вот день у него выдался такой, нервный. – Просто приди и скажи: мол, такой-то такой приехал вечером и остался ночевать, а утром ушел на работу.
– Давай договоримся о времени, чтобы показания не отличались, – кровожадно сказала Леночка. – Я назову одно время, ты – другое, и милиционеры начнут подозревать тебя в страшных преступлениях. Условимся о явке и пароле.