Дарья Кузнецова – Не бойся, тебе понравится! (страница 21)

— Серьёзно? Сейчас тебя волнуют веснушки?! — возмутилась Повилика и за волосы попыталась притянуть его ближе. Не вышло: кажется, ему было не больно, а пересилить эту махину — задача не для эльфийки. И самой не приподняться, тяжёлая рука опять сдвинулась на шею, а большой палец погладил подбородок, словно извиняясь за эту меру.

— Почему? Не только сейчас, — усмехнулся он, лёгким нажатием повернул её голову набок, коснулся губами шеи под самым ухом, медленно двинулся ниже, вдоль торопливо бьющейся жилки. — Они меня в целом волнуют.

— Свести? — мрачно вздохнула Халлела, блаженно опустив веки.

— Только попробуй, — проворчал Шахаб, добравшийся до ключиц.

Повилика тут же вновь распахнула глаза и попыталась повернуть голову, чтобы заглянуть Шахабу в лицо и поискать там признаки насмешки.

— Так они тебе что, нравятся? Плебейские веснушки?!

— Что за чушь? Конечно, нравятся, — так удивился он, что оставил в покое её горло и приподнялся. — У шайтаров их не бывает, у эльфов, я думал, тоже.

— У нормальных не бывает, у отрезанных — еще и не такое, — пояснила она недоверчиво. — У меня поначалу тоже не было, они через несколько лет вылезли. И всё остальное поменялось.

— Хорошо, — задумчиво согласился он.

— Мне не нравится твоя ухмылка, — предупредила Халлела.

— Сейчас объясню.

Однако разговор на этом прекратился. Шахаб рывком задрал подол сцара — насколько вышло, до талии. Припал губами к животу, обвёл языком лунку пупка, осторожно прихватил зубами кожу и тут же зализал. Двинулся вверх, неспешно собирая ткань выше и выше…

И, надо сказать, объяснить у него получилось — поцеловав каждую веснушку, приласкав каждую несовершенную черту, каждую обвивающую тело золотую ленту. И обычно настойчивая, напористая и несдержанная Халлела была непривычно смирной и покорной — от удивления, от неожиданности, из любопытства. Не тянула и не подгоняла, не шипела горячим гейзером, цеплялась за его плечи и покрывало, кусала губы и — молчала, лишь иногда выдыхая что-то бессвязное, сумбурное, умоляющее.

Поначалу, наблюдая изменения, происходившие с её телом после отрезания от корней, Повилика страдала. Растерянная, смятенная, растоптанная жестоким приговором и решением рода — для неё это почти стало последней каплей.

Помогли упрямство и «назло». Вели долгие годы. Потом Халлела пережила и переболела, научилась видеть плюсы, отстаивать независимость и точно знала, что сейчас она — гораздо сильнее и лучше, чем та дрожащая испуганная девчонка, которую под конвоем вели в родовую рощу — последний раз.

Сейчас она не страдала из-за того, через что прошла раньше, прекрасно обходилась без чужих признаний и ни от кого ничего не ждала. Но отношение Шахаба всё равно сбивало.

Хорошо, что очень быстро стало не до размышлений, всё её существо сосредоточилось в ощущениях. В горящих от поцелуев, искусанных в попытках сдержать стоны губах. В груди, напряжённой от желания, от контраста жёсткой кожи мужских ладоней и нежных губ, влажного языка, играющего с набухшими сосками, — и осторожно прихватывающих зубов. Внизу живота, где скручивалось в узел возбуждение настолько острое, что она непроизвольно сдвигала ноги, подавалась вверх, беззвучно умоляя прекратить пытку и позволить уже наконец достичь пика.

Когда мужчина без усилия развёл её стиснутые ноги ладонями, но вместо того, чтобы прекратить мучения, откровенно издеваясь, коснулся губами внутренней стороны бедра — и двинулся дальше вниз, к коленям, Повилика не выдержала.

— Шахаб, хватит! — простонала она, выгнувшись.

— Уже? Так быстро? — с хриплым смешком спросил он.

— Шахаб, ты…

— Свяжу, — пригрозил он и мягко надавил попытавшейся подняться женщине на грудную клетку. — Моя очередь, ты забыла?

— Ну пожалуйста!.. — предприняла она последнюю попытку.

— Не бойся, тебе понравится! — с явным удовольствием передразнил он, усмехнулся в ответ на вырвавшееся у неё ругательство и куснул за бедро.

Не обманул. Издевательская неторопливость, поначалу мучительная, стоило с ней смириться, начала восхищать — его завидной выдержкой, упрямством, настойчивостью… и наслаждением, конечно. Осязание обострилось почти до болезненности, всё тело будто горело — и приглушить этот жар могли только его губы.

Когда Шахаб, уделив внимание каждому пальцу и каждому сантиметру кожи, кроме того места, которое жаждало ласки больше всего, наконец смилостивился, Халлеле хватило десятка мгновений, нескольких восхитительно порочных и уверенных прикосновений языка мужчины к страждущей плоти, чтобы наслаждение молнией пробило до самой макушки, выгнуло тело дугой и вырвалось стоном.

Под отчаянно зажмуренными веками рассыпались звёзды, и несколько секунд она была уверена, что больше не способна ни чувствовать, ни думать, ни вообще — быть, пока Шахаб очень просто не доказал обратное. Он аккуратно поднял её безвольные, совершенно ослабевшие ноги, положил себе на плечо. Любопытство заставило Халлелу приоткрыть глаза — и поймать шальной, горящий взгляд почти чёрных от желания глаз. Широкие твёрдые ладони огладили её талию, легли на бёдра, уверенно приподняли…

Повилика изумлённо ахнула, ощутив плавное и неспешное вторжение под непривычным углом, — от удивления, что она не просто может чувствовать, а, кажется, ещё острее, чем несколько мгновений назад. Внутренние мышцы сжались, пытаясь удержать ощущение наполненности, когда Шахаб подался назад, — и Халлела закусила губу, поймав довольную усмешку мужчины.

Новое движение — медленное, до упора, и из груди вырывается жалкий всхлип, потому что предвкушения и ощущений уже столько, что, кажется, нет никаких шансов вынести всё это разом. Собственная неподвижность, впившиеся в покрывало ногти, тяжёлые ладони на бёдрах, горячая и твёрдая плоть, скользящая внутри, взгляд…

Взгляд, кажется, был острее всего. Доставал до самой глубины души, видел насквозь, подчинял, заставлял чувствовать себя податливой, послушной — и самой вожделенной. Всё тело — оголённый нерв, желания — открытая книга, и это… Мать-Природа, помоги, это было потрясающе!

Коготь, давно уже правильно оценивший серьёзность и важность ситуации, — плевать на личный интерес Великой Матери, наглость и упорство эльфов настораживали и без неё, — выделил для потрошения эльфов лучших своих спецов, но те с самого начала подтвердили опасения Шада, что шансов мало. Эльфы молчали мёртво. С ними обещали еще несколько дней поработать, но никто не питал иллюзий.

Эхо не любил лезть в чужие дела, в которых к тому же понимал серединка на половинку, но сейчас держаться в стороне не мог из-за брата. Однако и помочь ничем не мог, разве что быстро и с гарантией прибить ушастым уши к полу. Без единого гвоздя. Оставалось держать руку на пульсе и ждать новостей. Это отвлекало от более важных дел и тем раздражало.

Заметная разница в возрасте не позволила им с братом сдружиться в детстве, а потом смерть отца вынудила… нет, конечно, не заменить его, но в какой-то степени взять младшего под опеку. Шарифе было проще, она всегда хвостиком ходила за матерью и во всём стала её продолжением, а Шахаб, при несомненной любви Шаисты ко всем детям, оставался слегка неприкаянным. Потом братьев раскидала война, и видеться доводилось редко: когда дар младшего созрел и развернулся в достаточной степени, чтобы пустить в дело, старший уже выбился в высшее командование, и хотя как мог приглядывал за Шахабом, но едва ли больше, чем за остальными бойцами. Да и что за ним приглядывать, в самом деле, взрослый мужик!

По-хорошему, и в нынешнюю ситуацию лезть не стоило. Удовлетвориться ответом Мутабара, что жизни и здоровью младшего ничего не угрожает, и ладно. Но не получалось.

Домой он вернулся поздно, тихо прошёл в кабинет — если так можно было назвать почти пустую комнату, в которой имелся только стол с телекристаллом, стул да пара сиротливо приткнутых к стенам шкафов. Дом они с женой, оба занятые служебными делами, обустраивали без спешки, с чувством. За пару месяцев здесь стараниями Яраи обжились кухня-столовая, сад на крыше и спальня. Рабочих каждый раз приглашали под конкретную комнату: так выходило гораздо дороже, но спокойнее.

Спать не хотелось, мешало дурное настроение. Отличный рецепт от него Шад знал, но будить жену было жаль, так что он взялся за изучение отчётов, которые прихватил сюда, чтобы просмотреть после ужина, но отвлёкся на донесение охраны, приставленной к брату.

— Ты что, так и сидишь с самого ужина? — удивлённый голос Яраи вырвал его из казённых формулировок и цифр, всегда навевавших угрюмую тоску, но сейчас неожиданно попавших в настроение.

— А ты почему не спишь? — нахмурился он, с удивлением обнаружив орчанку в вечернем наряде привалившейся плечом к дверному косяку.

— Наверное, потому, что только вошла? — со смешком предположила она, не спеша приблизилась. — Ты где вообще витаешь и чем слушал? Я же предупреждала, что после семейного иду на рабочий ужин.

Шад молча отодвинулся вместе со стулом, протянул руку. Другого намёка не понадобилось, жена устроилась у него на коленях. Уютное тепло, привычный лёгкий запах духов, само её присутствие… Стало легче и спокойнее уже от одного только этого.

— Что-то случилось? — проницательно спросила Ярая.

— Эльфийку пытались выкрасть. Она отказалась, — пробурчал Шад. Говорить не хотелось, но одновременно — хотелось высказаться, и он выбрал второе.