Дарья Куйдина – Исповедь эскортницы: правда жизни (Часть 1) (страница 4)
А теперь вернемся в наши дни. Вы сидите в офисе, и вам приходит письмо от начальника с темой «Нам нужно поговорить». В этот момент ваш мозг – тот же самый мозг, что был у Уга, – не видит разницы между письмом от начальника и саблезубым тигром. Для лимбической системы, древней эмоциональной части вашего мозга, любая угроза вашему социальному статусу, вашей стабильности или вашему эго воспринимается как угроза жизни. Амигдала, маленькая миндалевидная структура в глубине мозга, которая работает как пожарная сигнализация, нажимает на красную кнопку. В вашу кровь выбрасывается тот же самый коктейль: адреналин, кортизол, норадреналин. Ваше сердце начинает колотиться, ладони потеют, желудок сжимается. Организм готовит вас к схватке с хищником. Но никакого хищника нет. Вы не можете ударить монитор копьем. Вы не можете убежать из офиса в лес. Вы вынуждены сидеть на стуле, сохранять невозмутимое лицо и вежливо отвечать на сообщение.
И вот здесь происходит трагедия современного человека. Цикл стресс-реакции не завершается. Гормоны, предназначенные для интенсивной мышечной работы, остаются циркулировать в крови, медленно отравляя организм. Они разрушают сосуды, подавляют иммунитет, убивают нейроны в гиппокампе (отвечающем за память). Но самое страшное происходит в психике. Поскольку физической разрядки не происходит, мозг начинает искать объяснение этому возбуждению. Он сканирует реальность в поисках угроз, чтобы оправдать чувство страха. И, конечно же, находит их. Так рождается хроническая тревога. Мы боимся уже не конкретного события, мы боимся будущего в целом. Мы живем в состоянии постоянной боевой готовности к войне, которая никогда не начинается.
Важно понимать, что наш мозг эволюционно «заточен» на негатив. Нейробиологи называют это «негативным смещением» (negative bias). Представьте двух древних людей. Один был оптимистом: шорох в кустах он считал ветром и продолжал нюхать цветы. Другой был пессимистом-параноиком: любой шорох он считал тигром и немедленно взбирался на дерево. Так вот, оптимиста съели первым. Мы с вами – потомки параноиков. Потомки тех, кто вздрагивал от каждой тени. Наш мозг устроен так, чтобы переоценивать опасность и недооценивать безопасность. Пропустить угрозу для него в тысячу раз страшнее, чем придумать несуществующую. Поэтому, когда вы ругаете себя за то, что «накручиваете» и «паникуете на ровном месте», остановитесь. Поблагодарите свой мозг. Он просто пытается вас спасти. Он выполняет свою работу, просто он делает это слишком усердно и пользуется устаревшими инструкциями.
Давайте рассмотрим этот механизм глубже, на примере истории моей клиентки, Марии. Мария – успешный архитектор, талантливая, красивая женщина, у которой, казалось бы, все под контролем. Но каждое утро, открывая глаза, она чувствовала тошноту. Ей казалось, что сегодня произойдет что-то ужасное. Она проверяла телефон с замиранием сердца. Если муж не отвечал на звонок в течение трех гудков, в ее голове разворачивался сценарий автокатастрофы с подробностями похорон. Если клиент просил внести правки в проект, она слышала в этом: «Ты бездарность, мы разрываем контракт, ты умрешь в нищете». Мария жила в аду, который сама же (как ей казалось) и создавала. Она пыталась бороться с тревогой логикой. Она говорила себе: «Маша, это бред, успокойся». Но это не работало. Потому что тревога живет не в логической части мозга, не в неокортексе. Она живет глубже, в подкорке, куда доводы рассудка просто не доходят. Пытаться успокоить разбушевавшуюся амигдалу логическими аргументами – это все равно что пытаться остановить несущийся поезд, вежливо попросив машиниста притормозить, стоя на рельсах.
Мы начали работать с Марией не с того, чтобы убрать тревогу, а с того, чтобы изучить её анатомию. Мы стали наблюдать за «похищением амигдалы». Этот термин ввел Дэниел Гоулман, и он очень точно описывает процесс. Когда амигдала фиксирует угрозу, она буквально отключает связь с префронтальной корой – той самой частью мозга, которая отвечает за логику, планирование и осознанность. Это эволюционный механизм: когда на тебя несется медведь, тебе не надо думать, тебе надо действовать рефлекторно. Доступ к «умному» мозгу блокируется, чтобы не тратить драгоценные миллисекунды на размышления. Человек в состоянии сильной тревоги физиологически глупеет. Его туннельное зрение сужается, он видит только угрозу. Именно поэтому в панике мы совершаем идиотские поступки, говорим обидные слова, принимаем решения, о которых потом жалеем. Мария научилась отслеживать этот момент переключения. Момент, когда мир сужается до точки страха.
Но анатомия тревоги – это не только нейробиология. Это еще и психология контроля. Тревога – это отчаянная попытка контролировать неконтролируемое. Мы думаем: «Если я буду достаточно сильно беспокоиться о проблеме, я смогу её предотвратить». Это магическое мышление. Нам кажется, что наше беспокойство – это форма действия, форма защиты. Если я не буду волноваться за ребенка, который ушел в школу, с ним обязательно что-то случится. Моя тревога – это оберег. Отказаться от тревоги кажется нам предательством, беспечностью. Мы путаем беспокойство с любовью, а тревогу с ответственностью. Но правда в том, что тревога не помогает решать проблемы. Она высасывает энергию, которая нужна для их решения. Это как если бы вы сидели в машине-качалке, бешено крутили руль, жали на газ, потели, тратили бензин, но при этом никуда не ехали, потому что машина намертво привинчена к полу.
Еще один важный аспект анатомии тревоги – это непереносимость неопределенности. Мозг обожает паттерны. Он – машина по предсказанию будущего. Ему нужно знать, что будет через минуту, через час, через год. Неопределенность для мозга воспринимается как боль. Исследования показывают, что люди предпочитают гарантированный удар током возможности удара током. Если нам скажут: «Сейчас тебя ударит током», нам страшно, но мы готовимся и переживаем это. Если нам скажут: «Может быть, тебя ударит током, а может быть, нет», уровень стресса взлетает до небес. Мы готовы сами спровоцировать кризис, лишь бы закончить томительное ожидание. «Лучше ужасный конец, чем ужас без конца» – это девиз нашего тревожного мозга. В современном мире неопределенность стала тотальной. Мы не знаем, какой будет экономика, какие профессии исчезнут, какие вирусы появятся. И наш мозг, лишенный привычных паттернов, начинает генерировать катастрофические сценарии, просто чтобы заполнить этот вакуум хоть какой-то определенностью, пусть и негативной. Ему проще поверить в то, что «всё будет плохо», чем жить в «я не знаю, как будет».
Давайте поговорим о теле. Тревога всегда соматична. Она никогда не бывает только в голове. Многие люди годами лечат гастриты, сердечные аритмии, мигрени, боли в спине, не понимая, что это крик их подавленной тревоги. У меня был случай с мужчиной, Игорем, который обошел всех кардиологов города. У него болело сердце, он задыхался, его мучили приступы тахикардии. Врачи разводили руками: «Вы здоровы как бык, сердце в норме». Игорь злился, считал врачей некомпетентными. Пока однажды мы не вышли на его глубинный страх – страх не оправдать ожиданий отца, страх показаться слабым. Этот страх был так глубоко вытеснен, что Игорь даже не осознавал его ментально. Но тело не обманешь. Тело держало оборону. Его грудная клетка была как панцирь, диафрагма спазмирована, дыхание заблокировано. Когда мы начали работать с телом, разблокировать дыхание, учиться проживать страх физически, симптомы «сердечной болезни» исчезли за месяц. Тревога – это энергия, запертая в теле. Если мы не даем ей выхода через действие или через осознанное проживание, она начинает разрушать нас изнутри.
Очень важно различать страх и тревогу. Страх – это реакция на реальную угрозу «здесь и сейчас». На вас лает собака – вам страшно. Это здоровая, адекватная реакция. Тревога – это реакция на угрозу воображаемую, находящуюся в будущем. «А вдруг на меня залает собака, когда я пойду гулять завтра?». Страх конкретен, тревога диффузна. Страх мобилизует, тревога парализует. Анатомия тревоги всегда строится на двух словах: «А что, если…?». Это бесконечная игра воображения. И самое коварное здесь то, что наш организм не отличает реальность от вымысла. Если вы ярко, в красках, представите, как вы проваливаете презентацию, ваш организм выдаст ту же гормональную реакцию, как если бы вы действительно стояли на сцене и вас освистывали. Мы сами снимаем фильмы ужасов в своей голове, сами их смотрим и сами же пугаемся до полусмерти, забывая, что мы – режиссеры этого кино.
В основе современной тревоги часто лежит и социальный перфекционизм. Мы живем в эпоху «успешного успеха». Социальные сети создали витрину идеальных жизней, и мы, сравнивая свое закулисье с чужой витриной, неизбежно проигрываем. Нам кажется, что все вокруг знают, что делают, что все уверены в себе, все счастливы, и только мы одни – самозванцы, которые ничего не понимают. Этот страх социального отвержения записан в нас генетически. Для древнего человека изгнание из племени было равносильно смерти. Одиночка в саванне не выживал. Поэтому мы так болезненно реагируем на критику, на отсутствие лайков, на косые взгляды. Наша амигдала вопит: «Тебя не любят! Тебя изгонят! Ты умрешь!». Хотя в реальности самое страшное, что может случиться – это неприятный разговор или пара часов плохого настроения. Разрыв между биологической реакцией и реальной угрозой колоссален.