Дарья Иорданская – Вороны Вероники (страница 4)

- Не двигайся, Бамбина, - приказал насмешливо Ланти.

Теперь уже лицо пылало пожаром, к стыду и смутному возбуждению примешивался гнев. Оставив жену в одиночестве, этот человек пошел… пошел... к шлюхам! Пальцы вцепились в решетку.

- Я не могу больше, синьор, - сказала блондинка жалобно.

- А как же твое хваленое искусство? - рассмеялся Ланти.

Почему Дженевра не закричала, не выдала свое присутствие? Почему она не ушла? Зачем смотрела? Ланти вышел из угла, отложил кисти, приблизился к постели медленно, точно танцуя. Обнаженный. Похожий на Юность Базиле Мондо, что украшает приемный зал Дворца Света. Только, конечно, у статуи нет таких… подробностей. Дженевра покраснела, не в силах при этом отвести взгляд. Она выросла в Сидонье, в окружении мраморов и картин, где нагота была в порядке вещей и никого не смущала. Но то была нагота рукотворная, и уж конечно никому из живописцев и скульпторов не пришло в голову изобразить это… орудие в полной боевой готовности. Жарко стало нестерпимо, а еще — страшно. И любопытно. И обидно, потому что куртизанок ласкал и целовал Ланти вместо своей законной жены, и им нравилось это. И Дженевра все стояла и смотрела, смотрела, смотрела, как сплетаются в различных позах тела на пестром шелке. Стоны долго звучали в ушах, ее собственное тело трепетало, пылало, живот свело мучительным спазмом. Руки до боли стиснули решетку, так что следы остались на пальцах.

Когда раздался низкий, полный облегчения мужской стон, Дженевра опомнилась и побежала вниз, подгоняемая страхом, смущением и гневом.

* * *

Щедро одаренные за доставленное удовольствие, Бамбина и Бобетта ушли. В отличие от Примаверы, их до утра оставлять не хотелось: обе были непроходимо глупы. Альдо накинул халат, налил себе вина и подошел к мольберту. Не будь Бамбина так совершенно прекрасна, ее и звать бы не стоило, но этот овал лица, эти брови вразлет и чувственный изгиб губ, эти золотые — дар природы! - волосы. Подлинная Любовь. В постели не слишком изобретательна, но и скучной не назовешь. Любовь.

- Ночная почта, синьор.

Альдо забрал конверты. Верхнее письмо было от Базиле.

- Смени простыни, Бригелла.

Ночь была душная. От воды поднимались испарения, и даже на крыше не было желанной прохлады. Но в мастерской все пропахло потом, страстью и сладкими духами куртизанок, а эти запахи раздражали больше сырости. Альдо опустился в кресло, зажег светильник и вскрыл первый конверт. Базиле слал приветы, последние сплетни, а также расписывал все выгоды своего теперешнего положения, точно корову продавал. Это вызвало у Альдо усмешку; уж он-то смыслил в торговле на рынке. Тут чем больше вранье, тем лучше. Базиле Мондо на чужбине был несчастлив, но не собирался сознаваться в этом.

Второе письмо, долгожданное, было зачаровано. Уронив несколько капель своей крови, Альдо сломал печать и быстро прочитал послание. Снова никаких результатов. Стрегу не изловить при жизни, и после смерти ее не достать. Альдо скомкал это письмо и сжег его в ладони.

Третье послание оказалось деловым.

Так всегда приходит ночная почта — по три письма. Ответ всегда один.

* * *

Никогда у Дженевры не было проблем с тем, чтобы заснуть на новом месте. Несмотря на юный возраст, ей довелось поскитаться. Жила она в двух комнатах на чердаке, и в особняке, и на вилле на острове Роз, и снова в каморке под крышей, когда отец снова все потерял. Обычно Дженевра засыпала, едва голова касалась подушки, и сновидения ее не мучили. Но не в этот раз.

Было ли тому виной увиденное ночью или же магия, пропитавшая стены дома, но сны были странные. В них занимались любовью мраморные статуи, и вороны кружили в небесах, высматривая добычу. Проснулась Дженевра разбитой, но неприятному слуге Ланти до этого, конечно же, не было дела. Он прошаркал через комнату, распахнул шторы и ставни, а потом кивнул безразлично на ширму, расписанную розами. Они были в комнате повсюду, и назойливый запах цветов, возможно, был одной из причин мучивших Дженевру снов.

- Купальня там, синьора. Ваши платья и прочее в шкафу. Синьор еще сказал, если вам нужна служанка, подыщите ее сами.

Это было оскорбительно. Альдо Ланти словно певчую птичку завел, повинуясь моде и не испытывая при этом особого желания. Пусть себе сидит в клетке.

Между тем, платья в шкафу были прекрасны. Прежде Дженевра о таких и не мечтала. До шестнадцати ей были положены «девичьи» наряды, милые и целомудренные. И она не успела примерить все те платья, что носили девушки на выданье; наряды, созданные, чтобы подчеркнуть их достоинства. Дженевра была непривычна к туго затянутым корсажам и тяжелым юбкам. И нечего говорить о том, что никогда прежде она не прикасалась к такому великолепному шелку и бархату, не видела столько жемчуга и драгоценных камней. Все подобные вещи, дорогие и красивые, доставались Джованне, Дженевру же родители и не надеялись продать. А она, как оказалось, стоит тысячу золотых.

Надеть все эти наряды без помощи служанки было нелегко. Придется нанять ее, раз уж синьор Ланти платит.

Приличнее было бы, если бы ее в прогулке по городу сопровождал муж — все ж таки приличная матрона, а не какая-то куртизанка. Да и безопаснее, ведь в Сидонье, увы, всегда полно воров и бродяг. Но Бригелла, вручая Дженевре кошель с деньгами, сказал, что «синьор ушел рано утром». Пришлось отправляться одной.

Дженевра с большей радостью осталась бы дома, но до окончания ярмарки была всего пара дней, а это было единственное место, где можно найти хорошую работящую служанку из деревни. Девушки, родившиеся и выросшие в Сидонье, в прислугу не годились. Слишком были жадные, расчетливые и ленивые. Они скорее пошли бы попытать счастья во Дворце Наслаждений, чем устроились кому-то в услужение.

Дженевра могла бы обойтись и без служанки, научившись в конце концов шнуровать свои платья, но слишком одиноко было в большом пустом доме. И Бригелла пугал. Пусть лучше какая-нибудь девушка открывает ей двери по утрам. (здесь бы рассказать, почему прежнюю служанку с собой таки не позвала, ведь раздумывала на эту тему)

В Сидонье хватало развлечений, и ярмарки устраивались часто, и все равно — жители пользовались каждым подвернувшимся случаем, чтобы развлечься. Карнавал перетекал в ярмарку, ярмарка — в шествие, и каждый день был праздничным.

На улице было немало людей, попадались среди них и молодые женщины без сопровождения, но в основном это были куртизанки и стреги. Последних узнать было легко: то были женщины необыкновенной, мистической красоты, не прибегающие ни к каким ухищрениями. Они предпочитали ходить простоволосые и босые. Все прочие дамы, матроны из благородные семейств, появлялись на улицах в сопровождении слуг, телохранителей и компаньонок. Некоторые, следуя введенной куртизанками моде, стали нанимать глашатаев, которые громогласно воспевали достоинства дамы. Дженевра находила это смешным и стыдным немного. Она под землю бы провалилась, описывай кто-то во всеуслышанье ее «пышную сочную грудь и крутые бедра».

Ошарашенная, Дженевра остановилась. Бездельник, облаченный в цветастый наряд, и с целой коллекцией перьев на шляпе воспевал в цветистых выражениях прелести ее сестры Джованны. Новоявленная синьора ди Талонэ, окруженная поклонниками, купалась в лучах славы. Ее алое, шитое золотом платье, также было куплено на деньги Ланти и вошло в приданое.

Заметив сестру, Джованна изменилась в лице, оглядела Дженевру с ног до головы, и в глазах полыхнула зависть. Жемчужины в корсаже бирюзового платья, которое Дженевра вынула из шкафа наугад, были с крупный горох размером. Потом Джованна заметила, что сестра одна, без сопровождения, и ухмыльнулась. Это почему-то доставило ей радость.

- Синьора Ланти! Синьора Ланти! - крикнула она, вызывая всеобщий интерес. Множество голов повернулась, ища, о ком идет речь. - Драгоценная синьора Ланти! Какая нечаянная радость!

Почему бы не выпустить об этом памфлет?

Но хуже всего, что Дженеврой заинтересовался рифмоплет с перьями на шляпе. Таких людей, способных раздуть из мухи слона, она всегда боялась. Рифмоплет разглядывал ее пристально, а потом вдруг разразился причудливыми вычурными стихами, где Дженевра сравнивалась с древними богинями, и ее умоляли дождем пролиться, дабы унять огонь в чреслах. Стихи были столь же ужасные, сколь и скабрезные, и что еще хуже - привлекли еще большее внимание. «Битва красавиц!» - крикнул кто-то в толпе, намекая на старинную забаву. Первые красавицы города, чаще всего, конечно, куртизанки, выставляли себя на показ, соревнуясь. Их внешность обсуждалась и подвергалась критике. И долго еще потом вслед им неслись скабрезные шуточки. Это была сомнительная слава. Джованне любая была по вкусу.

- Благородная публика! - заголосил рифмоплет, привлекая, к ужасу Дженевры, все больше и больше внимания. - Перед вами две сестры. Они почти равны своей красотой, но кто же заслужит звание главной прелестницы? Джованна, чьи груди точно два спелых яблока? Так и манят сорвать этот плод! Или… Дженевра, чьи…

Над головой послышалось воронье карканье, заставившее толпу притихнуть. В Сидонье воронов не любили. Как гласила поговорка, «ворон смерть зовет». Кое-кто в толпе осенил себя знаком Незримого Мира; стрега, каким-то образом здесь оказавшаяся, голосом сиплым, точно воронье карканье, забормотала заговор. Толпа быстро поредела, и сестры остались одни.