Дарья Булатникова – Пороги рая, двери ада (страница 2)

Стараясь двигаться бесшумно, я почти без надежды потянула ручку двери, с которой до этого не могла справиться. И произошло чудо – она открылась сразу и бесшумно. Но прежде, чем выскользнуть в образовавшуюся щель, я наклонилась к телу своего мертвого мужа, с трудом нашарила и вытащила из внутреннего кармана его ветровки бумажник. Потом схватила Егоркиного мишку и выползла из машины. Почему-то мне казалось, что бросить игрушку невозможно, как невозможно оставить на сожжение собственного ребенка.

Моля бога, чтобы убийца не услышал, я осторожно закрыла дверь. Как хорошо, что у дорогих машин они захлопываются почти беззвучно! Мужчина удовлетворенно крякнул и тихо засвистел. Понимая, что он вот-вот вернется, я торопливо поползла вглубь кустов, опираясь на локти и прижимая к груди медвежонка и бумажник Севки. Я успела отползти только на несколько метров и затаилась в зарослях, понимая, что если негодяи подожгут машину, то шансов уцелеть при взрыве бензобака у меня очень мало. Но мысль о том, что после моей смерти Егорка останется на этом свете совершенно один, а подлые убийцы безнаказанно достигнут своей цели, заставляла меня действовать отчаянно и одновременно расчетливо. Я загнала в глубину своего естества боль, страх и горе и замерла без движения, вжавшись в палые прошлогодние листья и молодую траву.

Наконец Игорь вернулся, сам поджег какую-то бумагу, наверное, прихваченную из машины газету, и швырнул её через разбитое лобовое стекло в салон. Пламя разгоралось вначале медленно, но потом, видимо, занялась обивка сидений, огонь вспыхнул и загудел. Мужчины торопливо пошли прочь. Я встала на четвереньки и, стараясь, чтобы между ними и мной была машина, поползла в противоположную сторону. Ужасное чувство, что в пламени сгорает человек, которого я так сильно любила, отец моего ребенка, такой близкий и родной Севка, вызывало у меня судорожные всхлипы и дикое желание наброситься на проклятого Игорька и вцепиться ему в кадыкастое горло.

Когда бензобак, наконец, взорвался, я была уже так далеко, что не пострадала, только упала лицом в землю и лежала так несколько минут. Потом, приподнявшись, увидела одновременно огромное пламя горящей машины и – вдалеке – удаляющиеся габаритные огни другой.

ГЛАВА 2

Сколько я брела по кустарнику, перешедшему затем в реденький лес, не знаю. Утро застало меня спящей в обнимку с грязным голубым медвежонком на краю вспаханного поля. Наверное, я просто упала в изнеможении и отключилась. Все мое тело болело и, кажется, представляло собой один большой синяк. Нос распух и ныл, кофта на локтях была изодрана, а сами локти саднили. Тупо мотая головой, я уселась на земле и огляделась. Вокруг не было видно ни людей, ни каких-либо строений, только поле да росшие купами кустарники и невысокие деревья.

Я встала и наугад побрела вдоль поля, надеясь, что увижу хоть какую-нибудь дорогу. Ведь если поле вспахано, значит, к нему должны были как-то подъехать. В голове царило такое смятение, что я могла выделить только самые простые мысли, все остальное было сплошным ужасом. Неужели это действительно произошло с нами – со мной и Севкой? Может быть, я просто сошла с ума, брожу неизвестно где, все меня ищут, муж ждет дома вне себя от беспокойства, Егорка спрашивает Симу: "А где мамуля?"

Тут я споткнулась и уронила мишку. Нагнувшись и протянув за ним руку, я заметила, что моя ладонь и пальцы покрыты странными грязно-коричневыми пятнами. Такие же пятна были на голубой шкурке медвежонка. Еще не понимая, что это такое, я поднесла пальцы к носу и ощутила слабый кисловатый запах засохшей крови, крови моего мужа. Уткнувшись лицом в голубое пушистое тельце, я просидела в густой траве неизвестно сколько времени, но так и не смогла заплакать. Казалось, внутри меня не осталось ни капли влаги, чтобы выдавить хоть одну слезинку. Потом снова поднялась и пошла.

Наконец, обойдя почти половину поля, я увидела измятый участок травы под несколькими старыми березами и ровную проселочную дорогу. Очевидно, здесь совсем недавно был лагерь трактористов. Около берез виднелось свежее костровище и лежало бревнышко для сиденья. За бревнышком я отыскала ржавое ведро, в котором было немного воды, пару пустых бутылок из-под водки и размокшую от росы красную пачку с надписью "Прима".

Пить воду я не рискнула, только осторожно умылась и вымыла руки выше локтя. Рукава пришлось закатать, так хоть не было видно дыр. К счастью, джинсы не порвались, только были сильно испачканы на коленях. Хорошо, что вчера я надела не какой-нибудь светлый костюмчик или сарафанчик. Поехала в чем была – в черных джинсах, кроссовках и темно-зеленой кофточке, просто из-за головной боли переодеваться не хотелось.

Я принялась отряхивать одежду от грязи, прилепившихся колючек и паутины и внезапно ощутила, что в кармане джинсов что-то лежит. До сих пор не понимаю, как я ночью не потеряла Севкин бумажник, не помню, когда сунула его в карман, напрочь забыв о нем. Я поднесла портмоне к лицу и ощутила запах кожи и едва уловимый, до боли знакомый запах любимого Севкиного одеколона. Кажется, у меня появилась странная звериная привычка обнюхивать предметы…

Открыв бумажник, я обнаружила в нем три кредитные карточки и какую-то сумму денег в рублях и долларах, считать я не стала. Кроме того, там были наша с Егоркой фотография в целлулоидном окошке, водительские права Севки, несколько разных визитных карточек и маленький ключик, скорее всего от кейса. Уже собираясь сложить все это обратно, я заметила в одном отделении смявшуюся в гармошку потертую бумажку. Неизвестно зачем я извлекла и её.

Это была какая-то квитанция, кажется за парковку. На обороте квитанции черной гелевой ручкой был набросан портрет Севки. Скорее, это было похоже на шарж, но обычно шаржи преувеличивают недостатки изображаемого человека, а этот рисунок, сделанный буквально несколькими линиями, явно льстил, усиливал своеобразную красоту моего мужа. Крупный выступающий вперед нос, подбородок с едва заметной ямкой, густые дугообразные брови – все было нарисовано в такой своеобразной гармонии, что было понятно – рисовал человек, талантливый и к тому же очень хорошо относящийся к Севке. Рисунок поставил меня в тупик, мой муж был тщеславным человеком и наверняка должен был показать мне такой удачный портретик, тем более, что, судя по виду бумажки, он довольно долго таскал её в бумажнике. Почему же не похвастался? А, вот почему – я рассмотрела внизу крошечные, миллиметровые буквочки, почти стершиеся, и с трудом прочитала: "I love you". Выходит, рисунок был сделан женщиной, влюбленной в моего мужа.

Ну и что? Севка всегда пользовался успехом у слабого пола и не скрывал этого. Ему доставляло удовольствие красоваться среди дам, но при этом я была уверена, что заводить настоящие романы ему было просто недосуг, главным романом его жизни была работа, вернее делание денег на работе. Это по-настоящему увлекало его, как других увлекает игра в казино. Он тоже играл, но его игры были более разнообразны и требовали истинного мастерства. Да, Севка был просто помешан на своей работе. Иногда мне казалось, что и меня-то он выбрал в жены, только потому, что я никогда не лезла в его дела, не упрекала за постоянную занятость, спокойно относилась к поздним приходам домой и срочным отъездам в любое время суток. Словом, не мешала, не пилила и не требовала повышенного внимания.

Севка панически боялся стерв, вцепляющихся в мужчин и высасывающих из них не только шубки, драгоценности и деньги, но и их время, свободу и здоровье. А таких дамочек среди жен и любовниц Севкиных приятелей было предостаточно. Одна супруга банкира Ганина чего стоила, – обвешавшись бриллиантами, она заставляла несчастного финансиста сопровождать её повсюду – на модных курортах и светских раутах. Могла ворваться на деловое совещание, чтобы продемонстрировать ему новый шиншилловый свингер, а также регулярно устраивала непомерно шумные и помпезные приемы в их загородном доме. Я сама слышала, как Ганин, скрипя зубами, жаловался Севке на супругу, потребовавшую, чтобы он вместо почечного санатория, куда его настоятельно направляли доктора, ехал вместе с неё на карнавал в Рио-де-Жанейро. "Загнусь я на этом карнавале!" – стенал бедняга. На лице своего мужа в этот момент я увидела столь редкое для него выражение искреннего сочувствия и понимания.

Тогда я дала себе слово постараться не стать похожей на мадам Ганину. "Да тебе это никогда и не удастся, потому что требует много сил и энергии, а ты, дорогуша, слишком большая лентяйка", – досадливо пробубнил при этом мой пресловутый внутренний голос. Пресловутый, потому что мой внутренний голос отличался редким занудством и критичностью по отношению к моей персоне.

Везет же другим – их внутренние голоса превозносят их достоинства до небес, дают практические советы и вообще, помогают людям в жизни. Мой же, зачастую, просто вредил. Например, решала я заняться литературой или научиться вышивать крестиком, а мой внутренний немедленно начинал зудеть: "Твоя графомания всех достанет, все равно таланта у тебя никакого нет. А вышивание вообще глупость, имитация полезной деятельности. И куда ты денешь свои жалкие шедевры крестиком, неужели на стенку повесишь? Не позорь семью!" Так что мне приходилось постоянно жить в разладе с самой собой – ночью проникаться странными ассоциативными снами, а днем получать регулярные щелчки по самолюбию от язвительного и необъективного внутреннего голоса.