Дарья Бекешко – Старый арбалет, синяя мухобойка, солдатский жетон и немного надежды (страница 13)

Джуниор и Доминика смотрят на Нэйтана с одинаково подозрительным выражением лица, и в этом выражении – как и в большинстве остальных – они похожи друг на друга как две капли воды.

Нэйтан мог бы оказаться их братом.

Лучше бы, чтобы это произошло в его мире, конечно.

Ева падает на диван, утягивая Нэйтана за собой и принимается объяснять. Под тёплым взглядом Фрэнсис она рассказывает всё с самого начала, умалчивая разве что о том, как подглядывала в зеркало, и о том, как чувствовала тепло его пальцев на крыше, даже когда они её не касались, и о том, как на дурацкую долю секунды ей показалось, что он её поцелует.

Поцелуи – это про Дэна и Парадиз, или, может быть, про старую книжку у Фрэнсис в руках. Поцелуи – это про то, чего с ней никогда не случится.

Нэйтан – то, чего с ней никогда не случится.

Она готова отвесить себе подзатыльник за то, что от этой мысли становится грустно, но вместо этого сидит рядом с ним, почти соприкасаясь ногами, и никаких подзатыльников себе не отвешивает, потому что, во-первых, это было бы странно, а во-вторых, они не помогут.

***

Нэйтан правда не из этого мира, но даже в трёх десятках параллельных Вселенной не найдётся такой, в которой он запомнил бы всех друзей Евы по имени.

Или, наверное, лучше сказать, семью Евы. Во всяком случае, именно так она их ему представляет.

Двое из них выглядят как сёстры, ещё двое – как одно целое, один – как помесь глэм-рокера и большого Лебовски. У самого накачанного такие задорные кудри и такие весёлые глаза, что он кажется ещё и самым добрым. Самая тоненькая, самая тихая кажется самой настороженной: взгляд у неё острый, внимательный.

Фрэнсис выглядит и ощущается другом.

Тори – нервные движения, родинка на кончике носа, – раздаёт карты на всех, потому что ну что ещё делать. Нэйтан удивляется тому, что знает эту игру, но одновременно ещё и немножко благодарен за это: помогает сгладить неловкость.

Ева не играет, так что он разрешает ей смотреть в его карты.

Во всяком случае, он уверен, что она смотрит в его карты, и надеется, что это не для того, чтобы через стол дать кому-нибудь пару подсказок, но потом её голова опускается ему на плечо и он понимает, что никуда она не смотрела.

Заснула.

– Всё в порядке, – шёпотом говорит одна из сестёр, кажется, старшая, кудрявая, как он, но в три раза серьёзнее, – Пусть поспит.

Фрэнсис приносит ей одеяло, Нэйтан помогает его подоткнуть.

Жизненная мудрость номер двадцать: если пальцы сводит от нежности, подтыкать одеяло становится сложно. Или… может быть, это не мудрость, а тупость.

Жизненная тупость номер один.

Он хотел увидеть Еву спящей, и он может увидеть её спящей, только для этого потребуется к ней повернуться, но если Нэйтан посмотрит в её лицо – вряд ли сможет вернуться к картам и сосредоточиться на игре.

Он выигрывает три кона подряд.

– Так что у тебя за мир? – спрашивает Джейн, подавая ему колоду.

Нэйтан перемешивает карты так старательно, будто от этого зависят все три десятка параллельных Вселенных. Он не знает, почему именно три десятка, может быть, их больше или, наоборот, меньше, но, короче, как будто они все зависят от этого действия.

– Я не знаю, как объяснить, – признаётся он. – Ну, чтобы знать, нужно было хотя бы раз об этом задуматься, а чтобы задуматься, нужно было понять, что есть и другие, и найти отличия, и поэтому я никогда не…

– Просто расскажи, – Коперник подаётся вперёд. Ему интересно.

Нэйтан обводит взглядом их лица и понимает: им всем интересно.

Поэтому он рассказывает про океан. Он рассказывает про свои доски для сёрфинга, каждую называя по имени, и про Генри с его любовью к овощам и компьютерным играм, а ещё про колледж и улицы, по которым можно ходить даже ночью – и тебя никакие монстры не тронут.

Он рассказывает даже про мух, на всякий случай показывает мухобойку, и Фрэнсис широко улыбается, чтобы тут же объяснить почему, и теперь они все улыбаются, ведь Ева, решившая, что мухобойка – это оружие, это правда забавно.

– Строго говоря, она была не так уж не права, – и Нэйтан рассказывает ещё и о том, как воткнул рукоятку своей мухобойки прямо в сердце из сумрака, и в обращённых на него взглядах сквозит уважение.

Он рассказывает ещё и ещё, а когда выдыхается, когда запинается, когда начинает чувствовать себя нелепо и странно, потому что вообще-то никогда не любил публичные выступления, то кивает в угол комнаты и спрашивает ни с того, ни с сего:

– У вас там что, цветы?

Сёстры тихо смеются. Тори нервно взмахивает рукой. Джейн с гордостью приосанивается:

– Моя оранжерея. Давай покажу?

Нэйтану отчаянно не хочется подниматься, не хочется оставлять Еву на диване одну, но, с другой стороны, если она в кругу семьи, значит, она не одна, а если он оказался здесь, значит, ему нужно как-то взаимодействовать со всеми, кто ей так важен, и поэтому он послушно встаёт.

На колченогом стеллаже, кое-где подлатанном разномастными досками, стоят горшки с цветами. Они занимают три полки.

Он видел совсем другие оранжереи. Хельга, одна из школьных подруг – правда, просто подруг, ничего такого, сидели за одной партой, пока она не уехала вместе с родителями, – теперь выращивает цветы, и украшает ими всё, до чего может дотянуться, и, наверное, скоро откроет самый большой цветочный магазин во Вселенной, и у всех остальных цветочных магазинов не останется покупателей, потому что её цветы – это настоящее волшебство и искусство.

У Джейн с цветами, очевидно, битва не на жизнь, а на смерть: она и растения – на одной стороне, весь этот чёртов мир – на другой.

– У Евы тоже есть цветок, – говорит Джейн вроде бы тихо, но её слышат все. И фыркают тоже все. А кое-кто даже начинает смеяться.

– С ним что-то не так? – делает очевидное предположение Нэйтан.

– О, ты даже не представляешь, насколько, – и голос только что проснувшейся Евы звучит так хорошо, что он почти боится к ней оборачиваться.

***

– Мне нельзя доверять цветы, – говорит Ева.

– Но я не теряю надежды. – Джейн откровенно хохочет.

– Я сразу тебе сказала: завянет через неделю.

– Прошло только шесть дней.

Естественно, обнадёживает. Ева стряхивает с себя одеяло (интересно, кто его принёс? и кто укрывал? наверное, Фрэнсис, пожалуйста, пусть это будет Фрэнсис, потому что если это был Нэйтан, она умрёт от позора) и поднимается с места.

– А рыбок уже показала?

Нэйтан поворачивается на пятках так быстро, что она едва успевает проследить это движение. Он был бы хорошим охотником на монстров, честное слово.

– Рыбок? У вас есть аквариум?

За спиной снова смеются – и, судя по звуку, опять раздают карты.

– Ещё какой аквариум, – Джейн обещающе поднимает брови, мол, скоро увидишь. – Самый лучший.

Она показывает рукой на стену, и Нэйтан замирает, сначала не понимая, в чём дело, а потом чувствуя и комок в горле, и желание рассмеяться одновременно.

На стене, пришпиленные разноцветными булавками, висят страницы из книг. На каждой странице – нарисованные рыбы, яркие, почти что не выцветшие, красивые и нереальные.

Нэйтан осторожно гладит одну из них пальцем.

– Это очень красивый аквариум, – серьёзно говорит он.

Джейн принимает комплименты как должное.

– Спасибо, я знаю.

Они обмениваются сначала понимающими улыбками, а потом – неизвестными ей названиями то ли рыб, то ли цветов, наверное, всё же цветов, и способами ухода за ними, и Ева чувствует, как в груди сначала застывает, а потом начинает ворочаться что-то тяжёлое. Ревность?

Что-то тяжёлое продолжает ворочаться, когда все вместе они садятся пить чай и когда потом Фрэнсис тянется за гитарой, а Нэйтан спрашивает, давно ли она играет, и та неловко качает головой: давно, но не то чтобы хорошо, просто перебираю струны и надеюсь на лучшее.

Что-то тяжёлое никак не успокаивается, когда Нэйтан сообщает, что хотел бы научиться играть на барабанах, точнее, иногда даже немного пытается – и показывает замысловатый ритм, отбивая его то по столу, то по подлокотнику кресла.

Что-то тяжёлое становится по-настоящему каменным и практически невыносимым, когда Фрэнсис начинает играть самую медленную и самую тоскливую песню на свете – и затихает что-то тяжёлое только тогда, когда уже хорошо после полудня они вдвоём выходят из дома, потому что ему нужно вернуться.

В школьном коридоре, у самой трещины они замирают, будто бы не желая прощаться.

– Знаешь, – говорит Нэйтан осторожно, будто бы сомневаясь в том, что хочет сказать, и он выше неё на полголовы, и Еве приходится запрокидывать голову и останавливать себя каждый раз, когда хочется встать на носочки.

Рядом с ним ей постоянно хочется стоять на носочках.