Дарья Ануфриева – Союзники поневоле (страница 2)

* * *

Максим услышал звук, который невозможно забыть. Хруст металла, визг шин, треск стекла. Его «Мерседес» занесло. Он пытался вывернуть руль, но было поздно.

Удар. Другой. И тишина.

Парень очнулся от того, что подушка безопасности распухла у него перед лицом, прижимая к сиденью. Во рту был привкус крови. Голова гудела. Он смотрел на разбитое лобовое стекло, на капли дождя, которые залетали в салон, и не понимал, где находится.

Максим вылез из машины, шатаясь. Ноги подкашивались. Дождь хлестал по лицу, по рукам, по разорванной рубашке. Он оглянулся — в свете фар увидел вторую машину. Красную. Искореженную. Она лежала на боку, и из неё не доносилось ни звука.

Шацкий подошёл ближе. Он не знал, зачем, но ноги несли его сами.

Внутри — за разбитым стеклом, в луже крови и дождя — лежала женщина. Молодая. С каштановыми волосами, которые намокли и прилипли к лицу. Её глаза были открыты. Они смотрели на небо, в дождь, в никуда.

Максим опустился на колени. Он не мог дышать. Смотрел на неё и ждал, что она моргнёт. Но она не моргала.

— Нет, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Нет пожалуйста

Парень не знал, почему это говорит. Он не знал её. Никогда не видел её раньше. Но что-то внутри него оборвалось. Что-то хрупкое, что он даже не знал, что носил в себе.

Максим упал на асфальт и потерял сознание.

Дождь продолжал идти. Он смывал кровь с асфальта, смывал следы, смывал всё, кроме темноты, которая сгущалась вокруг. Темноты, в которой Кристина Ветрова больше не была жива.

* * *

Сознание возвращалось медленно, как вода, которая просачивается сквозь трещину в стене.

Сначала был звук. Равномерный, монотонный писк — где-то рядом, на одной ноте, без конца и края. Потом — запах. Резкий, химический, смесь антисептика, перекиси водорода и ещё чего-то сладковатого, отчего тошнило. Потом — свет. Яркий, белый, пробивающийся сквозь веки даже тогда, когда они были закрыты.

Кристина попыталась открыть глаза. Веки были тяжёлыми, как свинцовые пластины. Она с усилием разлепила их и увидела белый потолок. Бетонная плита с трещиной, которая шла от угла к центру, как молния. В центре — лампа дневного света, которая гудела и моргала каждые несколько секунд.

Больница. Ветрова поняла это по запаху и по звуку — где-то в коридоре кто-то кашлял, кто-то плакал, кто-то ходил в тяжёлых ботинках по кафелю.

Она попыталась пошевелиться, и тут же пожалела об этом. Всё тело ломило. Руки, ноги, грудная клетка — казалось, её переехал грузовик. Или поезд. Или, может быть, всё вместе. Кристина застонала, и звук, который вырвался из её горла, был чужим. Низким, хриплым, мужским.

Она замерла. Повернула голову — медленно, чтобы не спровоцировать новую волну боли, — и увидела свою руку. Она лежала поверх тонкого больничного одеяла. Рука была… не её. Крупная, с длинными пальцами, с дорогими часами на запястье — золотой «Ролекс», который отражал свет лампы. На безымянном пальце красовался массивный перстень с чёрным камнем.

Кристина смотрела на эту руку и не узнавала её.

— Это не моя рука, — сказала она вслух.

Голос, который вырвался из её горла, был мужским. Глубоким, с хрипотцой, как будто она только что проснулась после долгого сна. Или как будто она вообще никогда не была женщиной.

Ветрова села на кровати. Голова закружилась, и её чуть не вывернуло. Она поднесла вторую руку к лицу — и снова увидела мужскую ладонь, с тонкими царапинами на костяшках, с аккуратным маникюром. Тонкие пальцы, холёные, но чужие.

Провела рукой по лицу. Кожа была гладкой — без привычных морщинок у глаз, без тонких шрамов от детских ссадин. Она нащупала подбородок — жёсткая щетина колола пальцы. Дотронулась до волос — короткие, мягкие, пахнущие дорогим шампунем.

Кристина перевела взгляд на тумбочку рядом с кроватью. Там лежало зеркальце — маленькое, круглое, наверняка забытое кем-то из медсестёр. Она взяла его дрожащей рукой. Её настоящая рука, та, что должна была быть, больше не тряслась бы. Эта — тряслась.

Поднесла зеркальце к лицу. В отражении на неё смотрел молодой парень. Около двадцати пяти, не больше. Тёмные волосы, растрёпанные, с лёгкой небрежностью, которую можно было принять за стиль. Высокие скулы, тонкие губы, глаза серо-голубые, обрамлённые тёмными ресницами. Глаза были красивыми — но они не были её глазами.

Ветрова смотрела в это лицо и не узнавала его. Она знала, что где-то есть её собственное отражение — каштановые волосы, серая кожа, тени под глазами. Но это лицо было чужим. Совсем чужим.

Кристина прошептала в пустоту:

— Это не я.

Голос, который вышел, снова был мужским. И в нём слышался ужас.

Она отбросила зеркальце, и оно со звоном ударилось об пол. Кристина вцепилась в одеяло, сжимая его так сильно, что побелели костяшки. Она пыталась дышать, но воздух застревал в горле. Грудная клетка ходила ходуном, но это была не её грудная клетка. Это было чужое тело. Чужое дыхание. Чужая боль.

Она не знала, сколько прошло времени. Минута? Пять? Десять? Где-то в коридоре прозвучал звонок, потом голоса, потом шаги. Но Кристина ничего не слышала. Она была в вакууме, в стеклянном шаре, где не существовало никого, кроме неё и этого чужого лица.

И тогда она услышала его.

— Это моё лицо. Моё тело. И ты в нём.

Голос был тихим. Сдавленным. И он шёл из угла.

Кристина медленно подняла голову. В углу палаты, на стареньком пластиковом стуле, сидел парень. Прозрачный, как дым, как отражение на мокром стекле. На вид — тот же возраст, что и у неё сейчас. Тёмные волосы, только ещё более растрёпанные. Та же форма лица, те же скулы, те же глаза. Но не такие серо-голубые — скорее, серо-белые, как у человека, который исчезает. На нём была рубашка, разорванная на груди, с пятнами крови, которая не была настоящей — просто память о травме. И на его лице застыло выражение гнева, боли и страха.

Он смотрел на неё.

Ветрова хотела закричать. Но голос застрял где-то в чужом горле. Она только открыла рот, но ни звука не вырвалось.

— Думаешь, я не пытался? — сказал парень, поднимаясь со стула. Он был таким же прозрачным, когда двигался — но от этого становилось только хуже. — Я пытался вернуться. Ты не представляешь, как это, когда ты смотришь на своё тело, а оно не слушается тебя. Когда ты кричишь, а никто не слышит. Когда ты тянешь руку, чтобы коснуться себя, и проходишь сквозь, как сквозь туман.

Парень шагнул к ней. Один шаг — и он оказался рядом с кроватью. Кристина почувствовала холод. Он исходил от него — ледяной, липкий, как сквозняк из могилы.

— Ты взяла моё тело, — сказал он. — Ты взяла его, а меня выкинула вон.

Кристина наконец смогла выдохнуть. Слова пришли не сразу — она заставила их идти, заставила чужой рот шевелиться.

— Кто кто ты? Что ты?

Парень усмехнулся — горько, безрадостно.

— Я — Максим Шацкий. Я — тот, кого ты убила на той трассе.

Кристина моргнула. Трасса. Дождь. Удар.

— Я не убивала, — сказала она. — Я ехала домой. Ты ты вылетел на встречку.

— Я был пьян, — ответил он, и в его голосе мелькнула тень стыда. — Я это знаю. Я слышал, как врачи говорили. Но это не меняет факта. Ты в моём теле. Я — призрак.

Парень указал на кровать, на её тело — на его тело.

— И я хочу его вернуть.

Ветрова смотрела на него. Он был зол. Был напуган. Но она — она была следователем. Она привыкла к нелогичным вещам, привыкла искать объяснения даже там, где их не было.

Кристина сжала челюсть и сказала — холодно, даже в этом чужом теле, с этим чужим голосом:

— Ты думаешь, я хотела этого? Думаешь, я хочу быть тобой? Я — Кристина Ветрова. Я — следователь. У меня было дело. Важное дело. И я не могу я не могу быть здесь. Не могу быть в теле мажора, который разбил мою машину и мою жизнь!

Максим шагнул ближе. Она почувствовала, как температура в палате упала ещё на несколько градусов.

— Я не мажор, — сказал он тихо, но с такой злостью, что Кристина невольно замерла. — Я — человек. Ты заняла моё тело, мою жизнь, моё будущее. И если ты хочешь жить в нём, ты будешь делать так, как я скажу.

— Или что? — Ветрова вскинула голову. — Ты убьёшь меня? Тебя нет. Ты — призрак. Ты не можешь даже взять меня за руку.

Она протянула руку в его сторону. И её пальцы прошли сквозь его ладонь — как сквозь холодный воздух, как сквозь струю дождя. Максим отшатнулся, и на его лице мелькнула боль — такая настоящая, что Кристине стало почти стыдно.

— Я не могу тебя убить, — сказал он. — Но я могу быть здесь. Навсегда. Я могу стоять за твоим плечом, говорить с тобой, пока ты не сойдёшь с ума. Я могу смотреть на тебя, пока ты спишь. Я могу быть тем голосом, который будет шептать тебе в уши, пока ты не начнёшь кричать по ночам.

Кристина сглотнула. В чужом горле было сухо.

— Что тебе нужно?

— Чтобы ты ушла. — Парень посмотрел ей прямо в глаза. — Чтобы ты вернула мне моё тело.

— Я не знаю, как.

Они смотрели друг на друга. Живая в мёртвом теле и мёртвый — призрак. Между ними — тишина, нарушаемая только писком аппаратуры и звуком дождя за окном.

Дождь. Он всё ещё шёл.

Максим отвернулся, прошёл к окну, посмотрел на стекло, по которому текли струи воды.