Дарья Абдулкеримова – Глубина тихих вод (страница 2)

Простите за это балетное отступление. Я не больна, у меня нет мутации. Я уверена в этом, даже не сдавая генетический анализ. Конечно, когда это случилось с мамой, у меня возник такой вопрос, потому что я погуглила все об этом заболевании. Папа долго отпирался от объяснений, почему сдавать анализ мне не стоит. Сначала я подумала, что это бесполезно, ведь фатальная инсомния проявляется даже при наличии одной дефектной копии гена. То есть, если один родитель болен, ребенок точно унаследует мутацию. В генетике есть какое-то сложное понятие, объясняющее такой процесс, когда некоторые болезни очень трудно избежать, потому что они всегда передадутся детям от родителей. Думаю, если бы у ребенка такой пары был выбор, вряд ли бы он решил, что ему стоит паковать чемоданы на этот свет.

Именно так, в свои тринадцать лет я узнала о том, что моя мама не является мне родной. У отца не было другого выбора, чем открыть мне правду. Сказать честно, сначала я обрадовалась. Обрадовалась тому, что меня не постигнет эта участь, и я полностью здорова. Увы, радость была недолгой. Вскоре она сменилась смятением и чередой вопросов, на которые я не получила ответов, но намерена их получить. В голове сложился паззл: почему папа, будучи врачом и понимая ответственность, решился завести ребенка с женщиной, имеющей такое опасное генетическое заболевание, почему на детских фотографиях мама появляется рядом со мной только с возраста моих трех лет, почему в семейном альбоме нет фотографий с выпиской из роддома, почему не смотря на одинаковый с отцом цвет волос и глаз, мои черты лица не очень то похожи ни на одного из родителей. Эта новость не стала рубежом, разделяющим мое отношение к маме. Я по-прежнему люблю ее и скучаю. Но теперь в моей душе образовалась пустота, будто в огромном доме, в котором я жила всю жизнь, вдруг обнаружились комнаты, о которых я не знала, а ключей от них у меня нет. Пока я не могу открыть их и заглянуть внутрь, чтобы узнать, кто в них жил.

Это не все вопросы, мучающие меня. Например, я хотела бы знать, придумала ли мама историю с моим именем, уже данным другой женщиной, или же меня звали как-то иначе, а затем переименовали. Вам может показаться странным, что это волнует меня ровно столько же, как и вопрос о том, кто моя настоящая мать, или почему отец ни разу не заговорил со мной о ней. Он всегда тщательно хранит все свои документы. Пока я не смогла найти, как ни старалась, ни дневников, ни писем, ни фотографий, чтобы пролить свет на эту странную историю. Но отступиться вот так я тоже не могу, ведь это и моя история, моя правда, которая по праву принадлежит мне в равной степени с моей семьей.

Глава 2. Призрак реки

Часть 1. Призрак.

Меня зовут Элиза. Элиза Флорес. Моя девичья фамилия имеет испанское происхождение. Мой прадед был каталонцем, мигрировавшим в Америку в двадцатые годы прошлого века и сумевшим закрепиться здесь, не смотря на тяготы периода, последовавшего за «бурными двадцатыми»: биржевой крах, Великую депрессию, безработицу.

Мне 36 лет, и болезнь гложет мое сознание, как ненасытный зверь. Я почти не сплю. Немного вздремнуть мне удается только ранним утром, перед самым рассветом. Но с каждым месяцем этот отрезок времени становится все меньше и меньше, а сознание подчиняется всё хуже и хуже. Горькая ирония заключается в том, что не смотря на измучившую меня бессонницу, жизнь в последнее время кажется мне непрерывным сном, порой кошмарным, из которого я не могу выбраться. Сном, который никак не заканчивается. Я просыпаюсь от того, что сердце бешено колотится, а ночная рубашка становится влажной. С каждым днем становится все труднее выполнять привычные дела, руки не слушаются, а иногда мне даже трудно говорить или вставать с кровати.

Ночами я брожу по дому, как беспокойный призрак, перемещаясь с этажа на этаж, или иду гулять в небольшой сад за домом. В ночное время галлюцинации усиливаются и пугают больше, чем днем. Я сама очень боюсь напугать Оливию. Она уже подросток, и вряд ли теперь поверит в историю с призраком. Когда она была маленькой, у меня случались редкие эпизоды бессонницы, но тогда мне помогали антидепрессанты.

Однажды, увидев меня ночью, она испугалась, поэтому я придумала историю с призраком. Я подыграла ее живому детскому воображению и сказала, что призраки бывают добрыми и безобидными, а иногда даже оставляют подарки, тем, кто их не боится. Я помню этот удивленный взгляд, когда она нетерпеливо открывала маленькую коробочку, обернутую тонкой атласной лентой, с круглым зеркальцем внутри, лежащим на голубом бархате. В семь лет она поверила в то, что подарок оставил призрак, и с гордостью рассказывала об этом всем знакомым. А сейчас у меня закончились истории для нее, и подаркам она не станет радоваться, как в детстве.

Мне страшно. Галлюцинации и панические атаки измучили меня. В минуты просветления я осознаю, что это происходит из-за болезни, но бывают моменты, когда осознание не приходит. Видения выглядят устрашающе: странные люди, причудливые звери, обезображенные маски вместо лиц. Это очень мучительно. Иногда я перестаю чувствовать свои ноги или руки, теряю равновесие, спотыкаюсь, шатаюсь, мое тело не слушается меня. В такие моменты я осознаю, что всё кончено. Часто вспоминаю, в каких муках умирала моя мать, в тот момент она уже не была собой. В ее теле не было души, она напоминала монстра. Не хочу такой судьбы для себя, но, в первую очередь, для Оливии и Альберта. Моя мать была набожной, она часто говорила, что болезнь является божьей карой, которая однажды обрушилась на нашу семью за грехи предков. Мне хотелось бы спросить Его, за что мы так расплачиваемся.

Я боюсь однажды не узнать лицо Оливии. Мне жаль оставлять ее в таком нежном возрасте и никогда не увидеть, как она заканчивает колледж, выходит замуж, никогда не утешить ее и не разделить с ней горечь поражений, жизненных невзгод и разочарований. Но еще ужаснее обрекать ее и Альберта на страдания, делая их невольными зрителями этого ужасного театра, в котором мне досталась роль уродца. Я хотела бы остаться в ее памяти хорошей матерью, какой, надеюсь, стала для за эти годы.

Альберт говорит, что мои суицидальные мысли являются частью депрессии, которой сопровождается болезнь, но это не так. Просто я не хочу медленно сходить с ума. Это не депрессия, это крупицы здравого рассудка, подсказывающие мне правильный путь – свернуть с дороги, ведущей к безумию. Свернуть, пока у меня есть такой выбор, пока я не превратилась в монстра и не утратила контроль над собой. У меня еще есть остатки сил и немного времени, чтобы отнять у болезни свое тело и свою душу, отвоевать все свои права, которых она с жестокой настойчивостью лишает меня день за днем.

Я искренне люблю Оливию и счастлива, что судьба послала мне ее. Мысль о том, что мне нельзя заводить детей всегда печалила меня. Но жизнь даровала такой ценный шанс испытать материнскую любовь, за что я очень благодарна. Меня радует, что за свою недолгую жизнь я познала больше любви, чем страха и мучений. Так почему я должна сожалеть о том, что мой жизненный путь окончен?

Больше всего на свете мне хочется, чтобы дочь нашла свою дорогу и была счастлива. Я не знаю, жива ли ее настоящая мать и суждено ли им встретиться, но верю, что этой девочке с большим сердцем уготована хорошая судьба. Я знаю, что она сможет приручить неспокойные воды своей жизни. Хочу остаться для нее добрым призраком…

Часть 2. Река.

Каждый год в мамин День рождения я прихожу к реке. Я выбираю именно этот день, а не день ее смерти. Здесь ничего не печалит и не страшит меня. Я уважаю ее выбор и с уважением отношусь к этому месту. Мне кажется, что часть ее души осталась здесь, в этих водах, в глубине тихой реки. Здесь я чувствую ее присутствие, в отличие от надгробной плиты, где нет ничего, напоминающего о ней, кроме фотографии. Там не её место.

Английская писательница Вирджиния Вулф тоже утопилась в реке за своим домом в Англии, в Сассексе, двадцать восьмого марта тысяча девятьсот сорок первого года, набив карманы пальто камнями. Кстати, своей матери писательница лишилась в возрасте тринадцати лет, также как я. Та умерла от гриппа. Кажется, ее звали Джулия Джексон.

Я приношу с собой веточку оливкового дерева, опускаю в воду, и медленное течение уносит ее. Это моя весточка ей, мой способ скорбеть и помнить.

Если когда-нибудь я встречу свою биологическую мать, я обязательно расскажу ей историю о чудесной девушке Элизе, девушке исключительной смелости и жизненной стойкости. Расскажу о ее большом и добром сердце, красивой улыбке, любви к книгам и тихим разговорам, привычке накручивать на указательный палец выбивающийся из небрежной прически локон во время чтения, о тяге к винтажной одежде. Расскажу о каждой мелочи, делающей ее неповторимой. Расскажу о том, как она играла на фортепиано, улыбалась и закрывала глаза, увлекаясь этой игрой. Если бы меня попросили придумать ассоциацию с ней, я сказала бы, что она – цветок, привезенный с какого-нибудь дикого, экзотического острова. Это был бы хрупкий, нежный цветок на крепком стебле.

Я также поведаю женщине, которая меня родила, о том, как ранним туманным утром, в одной ночной рубашке, накинув тонкое пальто на худенькие плечи, босая, Элиза пришла к берегу реки. Как распущенные волосы струящимся золотом спадали по ее плечам и спине, как изящные ступни утопали в траве, покрытой капельками холодной росы. С какой трудностью ей давался каждый шаг, будто кто-то невидимый издевательски толкал её в спину. Расскажу, как оцепенев от жалости и боли, я наблюдала за этой картиной, прячась за деревом, не в силах двинуться с места, осознавая всё свое горькое бесправие помешать ей. Я расскажу, как хрупкий мамин силуэт расплывался в моих глазах из-за подступающих слёз. Расскажу, как я ненавидела себя в этот момент, сглатывая ком из железа и соли, с хрустом распирающий гортань.