Dark Colt – 2 часть. Да здравствует РАЗВОД в 40+ (страница 6)
Мы молча продолжали слушать запись с диктофона. Я нервно сжимал его в руках, обостряя слух, чтобы слышать все детали и не упустить важные моменты.
Пауза затянулась. Владимир явно не ожидал.
– Конечно. Садись. Ты… прилетела одна? Почему не сказала?
– Потому что ты бы начал задавать вопросы. Или попытался бы остановить.
Он тяжело выдохнул. Потом – звук чашки, которую он, вероятно, отодвинул.
– Я рад тебя видеть. Хоть так.
– А я нет, – отчеканила она. – Мне не до игр в приличия. Я знаю, где мама.
Шуршание ткани – он, видимо, напрягся.
– Кто тебе сказал?
– Неважно. Главное, что ты снова решил всё за всех. Как всегда!
– Алина, твоя мать…
– …моя мать – жива и здорова! И она не сумасшедшая. Это ты делаешь всё, чтобы все подумали, будто с ней что-то не так.
– Я не стал бы…
– Ты уже это сделал! – её голос дрогнул. – Она страдает в психушке, пока ты пьёшь кофе и ведёшь дела. Что с тобой, папа?
Он промолчал.
– Я требую увидеть её, – твёрдо потребовала Алина. – Сегодня же.
– Это невозможно.
– Почему? Потому что она якобы опасна? Для кого? Для тебя?
Его дыхание стало тяжёлым. В записи слышно было, как он что-то роняет – ложку или чашку.
– Ты не понимаешь всей картины.
– Нет, пап. Это ты не понимаешь, мне больше не пятнадцать. Я больше не верю, что твой гнев – забота. Что контроль – это любовь.
Он поднял голос. Впервые.
– Я спасаю твою мать от самой себя!
– Нет, ты спасаешь себя. От того, что ты её больше не контролируешь.
Пауза. Длинная.
– Это ты теперь такая? Холодная.
– Это ты сделал меня такой. Своей ложью.
Раздался звук его стула. Видимо, он встал.
– Ты не смеешь говорить со мной так.
– Я смею всё, – тихо, но с ядром стали в голосе отвечала Алина отцу. Без страха. – Я буду говорить. И в суде. И публично. И если с мамой что-то случится – я от тебя не отступлю.
– Пойми, я всё ещё твой отец. Я не чудовище.
– Нет. Ты не чудовище. Ты просто тот, кто прячется за властью.
Владимир молчал. Раздались звуки его шагов. Два шага вперёд, потом резкий разворот.
– Ты пойдёшь против отца?
– Я пойду за правду. И за маму.
Никаких слов в ответ. Только глухое удаляющееся эхо его шагов. Дверь захлопывается с такой силой, что эхо отдалось даже в записи.
Я потер виски продолжая прокручивать их недавний диалог. Понимал, что это мало чего даёт для преимуществ. Детектив был со мной согласен.
Тяжело вздохнув я продолжил готовиться к завтрашней встрече с медсестрой закрытой клиники. Ночь перед встречей с ней была чёрной. Без звёзд. Как кожа перед ожогом. Но внутри я чувствовал только одно: Ольга жива. И она ждёт сигнала. От нас.
И мы дадим его. Даже если нас будут глушить.
Потому что любовь – это не романтика. Это сопротивление. Это борьба. Это выдох сквозь бетон. Это – Я РЯДОМ.
И я был. Я был рядом. До конца.
Я сидел в темноте. Все в доме спали, даже тени. А я составлял карту спасения. Потому что за стенами этой ночи была она. Моя женщина. Мой свет. И если меня надо будет разорвать, чтобы вытащить её – пусть! Я готов!
Скоро начнётся самое важное.
И я уже стоял на линии огня. Готовый.
Готов вернуть её. Во что бы то ни стало.
Глава 4
Пятнадцать минут до семнадцати. Я стоял на противоположной стороне улицы от аптеки на станции «Перово» и чувствовал, как под кожей пульсируют секунды. Ветер гнал февральский холод прямо в лицо, но я не ощущал его. Все чувства сосредоточились внутри – острые, напряжённые, как натянутые струны.
Я знал: она может не прийти. Может испугаться. Может передумать. Или её уже заставили молчать. Но если появится – я должен быть готов. Услышать. Понять. Запомнить каждую деталь.
За минуту до встречи я вспомнил, как однажды мы шли по дождливой Москве, без зонта, смеясь. Её волосы прилипали к щекам, а губы шептали: «Ты правда всегда будешь рядом?» Я тогда пообещал. И не простил себе, что однажды не сдержал слова.
Ровно в семнадцать ноль три из угла аптеки появилась женщина. Невысокая, с собранными в пучок волосами, в бледно-голубом пуховике. Смотрела по сторонам осторожно, но без лишней паники. Увидела меня. Подошла.
– Глеб Костров? – голос низкий, с хрипотцой. Лёгкая дрожь в руках.
– Вы Анна? – кивнул.
– Да. У нас мало времени. Если увидят, меня уволят. Или хуже.
Мы отошли за угол, где не было камер. Анна проверила за спиной. Её плечи дрожали не от холода, от страха. Она посмотрела на меня, как будто пыталась понять, можно ли доверять. Потом заговорила.
– Она у нас. С субботы. Постановление подписано судьёй Громовым. Временное помещение, потом продление. Диагноз – «пограничное состояние, эмоциональные всплески, поведенческая нестабильность». Всё это чистая формальность. Была команда «держать спокойно». Без физического вмешательства. Но с медикаментами. Нейролептики. Мягкие, но достаточные, чтобы замедлить реакцию.
– «Держать спокойно»… – она едва выговорила это, как будто сам звук этих слов вызывал у неё отвращение. – Понимаете? Это не забота. Это… дрессировка.
Мой кулак сжался. Внутри всё закипало.
– Как она?
Анна посмотрела в сторону. Потом снова на меня. В глазах – горечь и беспомощность.
– Поначалу держалась. Не спорила. Молча наблюдала. Потом – замкнулась. Смотрит в окно. Почти не ест. Никакой агрессии. Но видно, она понимает, что с ней сделали. Она внутри себя кричит, но наружу не выходит ничего.
Голос дрогнул. Я сглотнул, проглотив ком.
– Её нельзя там оставлять. Даже ещё на день.
– Я знаю. Я попыталась внести поправку в журнал, чтобы ей отменили вечернюю дозу. Под предлогом аллергии. Но больше я не могу. Уже было замечание. Камеры в коридорах. Разговоры пишутся.
Она достала бумажку. Скомкала. Передала мне.
Её пальцы были холодными и чуть подрагивали. Бумажка – тёплая, будто хранилась у сердца. Я разжал ладонь, и она вложила клочок мне в руку. Быстро, будто передавала нечто опасное.