Dark Colt – 2 часть. Да здравствует РАЗВОД в 40+ (страница 8)

Я не ответила. Только кивнула. Потому что каждое слово может быть записано, интерпретировано, превращено в диагноз.

– Вам назначены препараты. Лёгкие. Для стабилизации состояния.

Я глотала их в первые два дня. Послушно. Потому что мозг цеплялся за надежду: может, если я буду хорошей, они поймут. Может, выпустят. А потом, начала прятать под язык. Запихивать в трещины между матрасом и каркасом. Не потому что боялась сойти с ума. А потому что боялась перестать чувствовать. Организм уже почувствовал, как мысли плывут. Эмоции гаснут. Всё, что раньше било током, теперь как будто завернули в вату. Как будто ты – за стеклом. Всё ещё в себе, но где-то глубоко, как рыба в тёмной воде.

Я завела внутренний счётчик. Считала дни, часы, приёмы пищи, визиты санитаров. Чтобы не сойти с ума. Чтобы не раствориться. Чтобы быть.

Иногда мне казалось, что я слышу, как кто-то меня зовёт. Шёпот под кожей. Знакомый голос. Может, Марта. Может, Алина. Может, Глеб. Это были не воспоминания – это было настоящее. Потому что они были со мной. Даже если не рядом.

В голове пульсировал Глеб. Его руки. Его дыхание в темноте. Наш последний вечер, когда я проснулась у него на груди, и он не спал. Просто гладил мои волосы. Как будто напоминал – ты живая. Ты нужна. Ты – не сломанная вещь, которую выкинули. Тогда я впервые за долгое время поверила, меня не хотят сломать. Меня хотят сохранить.

Я держалась за эту мысль. Как за якорь. Каждый вечер я вставала, шла к окну. Решётка, как решка монеты – судьба, которую бросили вверх. Но я верила, что он смотрит. Что ищет. Что ждёт сигнала. Моего. Нашего. Что он не оставит.

Иногда, в темноте этой палаты, я позволяла себе закрыть глаза, не чтобы уснуть, а, чтобы вернуться. В ту последнюю ночь, перед моим исчезновением. В то, что стало моим дыханием.

Я снова в его квартире. Запах кофе, смешанный с чем-то тёплым, домашним. Свет лампы касался только уголка стола, всё остальное – в полутьме. Глеб стоял у окна, обернувшись ко мне спиной. И я помню, как тихо подошла, как его рука нашла мою, не оборачиваясь. Просто – нашла.

Мы молчали. И в этом молчании было больше, чем в сотне признаний.

Когда он развернулся и коснулся губами моего виска, я будто растворилась. Не сразу, не резко. А медленно. Как шёлк в горячей воде. Его руки прошли по моей спине – неторопливо, с вниманием. Словно он читал по коже – кто я, где сломана, где ещё дышит.

Он не торопился. Не разрывал одежду. Он будто просил у тела разрешение – быть с ним. И я позволяла.

Я чувствовала каждую клетку. Будто тело просыпалось после долгого оцепенения. Он шептал: «Ты здесь. Я с тобой. Ты моя.» И я верила. Я хотела верить. Потому что впервые за долгое время не было ни страха, ни долга, ни вины.

Только мы.

Его пальцы – жёсткие, тёплые – на моей шее, на бёдрах, в волосах. Его дыхание в моё. Он двигался, будто знал каждую мою трещину. Не просто ласкал – чинил.

После каждой близости с Глебом, я лежала у него на груди, слушала, как стучит его сердце, и думала: «Если завтра не придёт – мне хватит этой ночи, чтобы знать, я жила.» Но он приходил… Он не отстранялся. Он оставался….

Воздух палаты пах плесенью и хлоркой. Я снова здесь. Но внутри – он. Его тепло. Его голос. Его кожа. И если хоть одно из этих воспоминаний – правда, я должна выжить.

***

Дни шли.

А я потеряла счет времени…

Сколько я тут нахожусь… и сколько еще буду здесь…

Каждое утро в палату приходит одна и та же санитарка. Грубая, молчаливая. Убирает, смотрит косо. Как будто я заразна. Как будто в моей голове – то, чего стоит бояться. Но однажды я увидела в её взгляде неравнодушие. Жалость. Или что-то похожее.

Я попыталась заговорить:

– Вы… не думаете, что я сумасшедшая?

Она не ответила. Только моргнула. Но в тот день принесла чай в чистой керамической чашке. Без пластикового стакана. Это был её ответ. И мне хватило.

Я пыталась проследить, как сюда вообще поступает информация. Кто приносит еду? Кто меня охраняет? Но лица менялись, словно по графику. Никаких разговоров. Только команды. Только кивки.

Однажды я спросила про адвоката. Женщина в форме только подняла глаза:

– Вам нельзя. Вы под наблюдением.

Ближе к вечеру я нашла в кармане халата бумажку. Пустую. Ни ручки, ни карандаша. Только листок. Намёк. Или проверка? Я не знала. Но прижала его к груди, как доказательство, что связь возможна. Что кто-то всё же помнит, что я – человек, а не объект.

Самое трудное, это не одиночество. И не страх. Самое трудное, это тишина. Не отсутствие звуков. А отсутствие смысла. Когда даже собственные мысли звучат пусто. Ты вспоминаешь, и не можешь понять: это было с тобой или в кино? Смешиваются образы. Лица. Реальность теряет запах.

Я закрываю глаза и думаю о Марте. О её шутках. Её: «Откуси ему голову и не подавись!» Её крепких объятиях. Запахе корицы и кофе. Она точно уже рвёт и мечет. Она не позволит меня забыть.

Я думаю об Алине. Она, наверняка, уже знает. Представляю, как она сорвалась с занятий. Как выскочила в аэропорт. Как звонит Глебу. Потому что она – не девочка. Она – моё продолжение. Сильная. Грозная. Такая, какой была я – до него. До Владимира…

И о нём. О мужчине, который не требовал. Не подчинял. Который просто был рядом. Просто ждал. Просто держал. Я не знаю, что сейчас снаружи. Но я знаю – они борются. Ради меня. Ради справедливости. Ради того, чтобы я могла быть свободной.

На четвёртый день, если я смогла верно сосчитать, зашла новая женщина, с папкой и сухим лицом. Я уже не различала, кто здесь врач, а кто наблюдатель. Она пробежалась по листам и сказала, почти не глядя:

– Уведомляем вас! В связи с нестабильной динамикой, срок первичного наблюдения продлён.

Не спросили. Просто продлили!

Моя свобода теперь зависела от слов, которых я не произносила.

И от людей, которых я не знала.

На пятый день, мне принесли новую дозу таблеток. Я больше не прятала. Я оставила их в чашке. На виду. Специально. Чтобы кто-то увидел. Чтобы понял – я не потеряна. Я – здесь. Я – жива. Я – не сломана.

На вечерней проверке я посмотрела врачу в глаза и сказала спокойно:

– Вы не сможете удержать меня. Потому что я жива. А вы – бумага. А бумагу можно сжечь. А я – плоть. И вы не знаете, на что способна женщина, которую загнали в угол.

Он усмехнулся. Но я видела, как дрогнула его рука, когда он записывал в блокнот. Ему стало не по себе.

***

Я не знала, кто за пределами этих стен. Что говорят. Что делают. Единственное, что я понимала, здесь я вне закона. Вне права на защиту. Потому что бумага уже подписана. Потому что решение уже вынесено.

Это, как будто тебя приговорили не к сроку, а к исчезновению.

Я сижу в палате. Пишу это в голове. Как дневник. Как крик беззвучный. Как письмо, которое может не дойти. Но всё равно должно быть написано.

Я представляю, что говорю Глебу:

– Знаешь, всё это… как шёлк. Его можно порвать. Но если он настоящий, то он тянется. Он гибкий. Но крепкий. Я – такая. И ты это знал. Ты чувствовал. Ты держал меня, когда я рассыпалась. И я всё ещё здесь. Всё ещё в себе.

Если ты ещё ищешь – я здесь!

Если ты рядом – даже в мыслях – я это чувствую.Если ты боишься, то знай… мне страшнее. Но я держусь.

Я не знаю, сколько ещё смогу. Но знаю одно!!!

Я не исчезла. Я не пустота. Я не диагноз. Я – женщина, у которой пытались отобрать голос. Но я всё ещё говорю. Внутри. Себе. Миру. Тебе.

И когда выйду отсюда, я уже никогда не стану прежней.

Я стану – собой!

Слишком многое отняли, чтобы теперь жить вполсилы.

Это не конец.

Это – мой выбор. Жить. Даже в стенах. Даже в молчании. Даже в одиночестве.

Я – есть.

И я жду.

И если ты услышишь – знай: я готова идти до конца.

С собой. За собой.

И за правом быть собой.

Глава 6

Глеб

– Мы начнём с него, – сказал я, глядя на экран ноутбука. – Громов. Судья. Точка входа.