Дария Каравацкая – Когда зацветает волчий коготь (страница 11)

– Зейн, нет! – Эва вскочила следом, отпрянув в другой конец комнаты. Тошнота подкатила к горлу от этой бешеной ненависти. Так может, это нападение на трактир было не жестокой волей, а местью за его выходки? Может, все эти люди во дворе умирают из-за него? – Это обычные люди. Как ты, как я. А ниже по реке есть еще не одна деревушка, о них ты думал? А о своих соседях по деревне? Может, они сейчас…

– Обычные люди?! – почти шепотом перебил он, но, увидев ее бледное, отвращенное лицо, стиснул зубы и шумно выдохнул. – Ладно… не будем, прости за всё вот это. – Он вернулся на стул, провел рукой по лицу, приводя себя в какой-то порядок, затем продолжил, не отрывая глаз от Эвы: – Просто ты… не видела того, что видел я.

– Скажи, откуда вся эта… ярость? – Девушка вернулась за стол, ее голос обеспокоенно задрожал. Каким бы Зейн ни был сейчас, он оставался ее учебным соратником, от чего душа из жалости разрывалась на клочки.

Знахарь уставился в пламя свечи. Глаза стали пустыми.

– Где-то год назад они пришли в мой дом. Ворвались в наше поместье. – Голос сорвался на хрип. – Отца и мать они забрали с собой, сестра исчезла. А я… – Он опустил взгляд на свои ладони. – Сбежал. Теперь я здесь, один, в хижине, на которую обменял свои фамильные перстни. – Взгляд его скользнул к рабочему столу, возможно, к той самой книге. – Были те… кто предложил руку помощи. Но я… – Горькая усмешка проскользнула наружу. – Им не подошел. Не вписался в их… благородные игры. Выбросили. Как отработанный жмых.

– Зато сейчас ты нашел место, где люди в тебе нуждаются. Ты становишься для них спасением и утешением. Не забывай об этом.

– Ну да, конечно… Ты права, – Зейн направил взгляд в темное ночное окно. – Слушай, так кто эти твои спутники? Брат, видно, что из гвардии, а вот купец…

– Он работает в Дункае, – Эва решила пойти наопережение со своей тактикой полуправды. – С-седрик очень закрыт, я мало о нем знаю…

В воздухе вновь повисла неприятная пауза. Зейн ушел в свои размышления. А Эва решила встать и чуть пройтись, чтобы придумать повод быстрее все закончить и вернуться к спутникам. Но когда она подходила к рабочему столу, кивнула на ту черную книгу:

– Подскажи, а что вот это? Стихи? Роман? – прозвучало вслух, хотя в голове звинел вопрос: «Что за литературные пристрастия связывают такого падшего человека, как Зейн Вальроз, и стойкого, надменного и даже величественного Томаса Сен-Мора?»

Мужчина встал и, жадно изучая лицо девушки взглядом, начал отвечать протягивая слова мягко, тихо и нежно:

– Стихи? Нет. Это… штучка посложнее. Как и мои мысли, – Он подошел поближе, – Весь вечер репетировал как именно я расскажу тебе, милая, что ты поразила меня во время нашей утренней встречи. Ты изменилась, стала ярче, – Зейн обошел девушку стороной, проведя рукой по ее волосам, – И я очень рад, что ты согласилась прийти. А слов найти не могу, представляешь? Давай начнем с начала. Мне нужна лучшая травница Бертена. Есть один сложный атлас, вот там, на столе под книгами, только на твой острый ум осталась моя надежда. Подсобишь, а?

Теперь, когда он оказался рядом, запах сладкой гнили чувствовался до боли остро. Дурманис для бедствующего народа? Точно ли для него одного? Может, и морхеймцам он его подмешивал, чтобы те понемногу спятили… Эва медленно переставляла ноги, подходя ближе к столу с атласом и черной книгой с волком. Зейн неспешно подошел сзади. Они вместе наклонилась над схемами, стараясь сосредоточиться на рисунках аконита. Его дыхание прилипало к шее.

– Видишь манускрипт? – Его рука легла ей на плечо, пальцы впились в ткань, а тихий мурчащий голос звучал прямо в ухо. – Тут редкий алкалоид…

Эва плавно отвела руку, сделала шаг чуть в сторону, подальше от Зейна. Внутри все замерло от предчувствия надвигающегося ужаса.

– З-здесь дозировка спорная. Возможно, ошибка…

– Нет! – перебил он резко. Рука жестко обвила ее талию, грубо притягивая обратно, к стене, в угол. – Ты не так смотришь! Ближе! Надо… – Голос хриплый, животный. Он прижал ее к столу, надавив всем телом, весом, сковывая движения. Холодная поверхность дерева впилась в плечи и руки девушки сквозь легкую ткань платья. Дурманящий смрад заполнил легкие. Его левая рука рванулась вниз, цепко схватив складки юбки, грубо задирая. Липкая от пота ладонь скользнула по обнаженному бедру, оставляя омерзительный тактильный след. Правая рука схватила сзади за шею, опускаясь к ребрам, к корсету.

Оцепенение длилось миг. Взгляд прошелся по столу, по знакомым этикеткам: синий витреол, белый мышьяк… Нет, это будет насмерть. Вот! Тяжелая рука сквозь шок и страх схватила баночку с белесой пылью – толченый известняк, раздражитель слизистых. С рычащим воплем, в котором смешались ярость и первобытный ужас, она швырнула пыль ему прямо в лицо, целясь в опьяненные, безумные глаза.

– А–а-аргх! – Зейн взвыл, зажимая свое лицо руками. Известняк слепил, жег, вызывая гадкий кашель.

Эва кинулась к двери, дрожащей рукой дергая щеколду… Ледяной ночной воздух. Чистый. С запахом прелой травы ударил в лицо, обжигая легкие сладким освобождением. Она слепо вылетела на крыльцо и, не заметив порожек, упала на колени. Адам уже стоял у входа в дом.

– Эва! – Его низкий голос пробился сквозь звон в ушах. Он быстро и осторожно поднял ее. Лицо гвардейца, озаренное светом из двери, выглядело устрашающе грозно, оно было переполнено яростью. – Он тебя тронул?! Живьем сдеру шкуру с ублюдка!

Он отодвинул ее к стене: «Стой здесь!» – и ворвался внутрь. Эва, прижавшись к холодному бревну, слышала глухой удар, сдавленный стон и низкий, звериный рык Адама:

– Тронешь ее еще хоть один раз, и я обещаю, вернусь и отрежу твои похотливые руки у корня, тварь! Сгниешь здесь же, в своей вони и крови. Понял?!

Через мгновение Адам выскочил на крыльцо, дыхание хриплое. Взяв Эву под руку, крепко, но не больно, повёл ее к дому старосты.

В сенях ждал Томас. Он не спрашивал. Его каменный образ, подчеркнутое светом лампад, было красноречивее любых слов. Взгляд прошелся по бледному от страха лицу, грязной юбке, дрожащим рукам, следу крови на костяшках гвардейца. «Я же предупреждал», – говорили его ледяные, обеспокоенные глаза. Но вслух он не произнес ни слова.

Эва не выдержала такого осуждающего вида. Она развернулась и, хромая, вышла в кладовую, захлопнув следом дверь. Прислонившись спиной к стене, соскользнула вниз, на пол. Дрожь била, как в лихорадке – сначала мелкая, как от холода, потом крупная, сотрясающая все тело. Эва впивалась пальцами в плечи, пытаясь сдержать рыдания. Унижение, грязь, леденящий страх, гадкое чувство своей собственной глупости, наивности – всё смешалось в ком, перекрывающий дыхание. По лицу потекли горячие обжигающие слезы. Она задыхалась между беззвучными рыданиями, грудь судорожно вздымалась, а в ушах стоял звон.

Дверь скрипнула, и вошел Томас, держа в руке горящий подсвечник. Дипломат молча взглянул на этот сгусток боли и страданий. В его глазах не буря, ураган гнева, такого холодного и страшного, что стыла кровь.

– Что именно он сделал? – тихий вопрос повис между стен.

Она мотала головой, не в силах выдавить ни звука. Слёзы безостановочно катились по лицу. Она уткнулась лицом в колени, пытаясь спрятать своё уязвимое состояние, трясясь при этом всем телом, как бедная мушка в паутине.

Томас оставил подсвечник на сундуке и молча вышел. Через пару минут он вернулся с дымящейся чашей. Простой чай из сушеной мелиссы и листков смородины. Чистый, успокаивающий запах. Он опустился на корточки недалеко от Эвы, ставя неподалеку чашу с чаем.

– Пейте. Мало-помалу, – смесь просьбы и приказа прозвучала мягко, осторожно.

Томас хотел было встать и уйти, но Эва на миг подняла на него красные глаза. В них был такой немой ужас и беспомощность, что он внезапно замер. Сам не ожидая от себя, он сел на пол у стены, прислонившись к ней спиной, в полушаге от девушки.

Кладовая, выполняя свою непосредственную функцию, собрала в себе всё: и дрожь плеч, и растерянное молчание, и удивленный писк мышей. Томас не смотрел на нее, но принялся делать именно то, что умел лучше всего. Заговорил. Его голос был спокойный, монотонный, как успокаивающий шум дождя.

– Дорога завтра будет несложной, – начал он, глядя куда-то в угол на тень от подсвечника. – Лес тихий, старый. Дубняк сменится сосняком. Под ногами будет хвоя, мягкая, как ковер. А воздух… На рассвете он особенно хорош! Холодный, прозрачный, пахнет мхом и той самой хвоей, что под ногами. И влагой. Как будто весь мир только что родился и дышит впервые, – он сделал небольшую паузу, прислушиваясь к тишине кладовой, нарушаемой лишь ее прерывистым дыханием. – Вон тот флюгер на кузнице… Скрипит. Слышите? Как скулящий пес на привязи. Но скрипит так интересно. То он печально жалуется, то поет, да так тонко, словно лютня. Интересно, мастер забыл его смазать или нарочно оставил музыкантом? – Взгляд Томаса осторожно коснулся Эвы, затем прошелся по сундуку, подсвечнику. – Какой узор… Видите, здесь, на крышке? Похоже на карту. Не Бертена, нет. Горы какие-то фантастические, реки… Может, столяр видел такие во сне? Или просто доска с сучком так легла…

Он не ждал ответов. Просто заполнял пугающую тишину звуком своего ровного голоса, выстраивая мост из нейтральных, отстраненных образов обратно в реальность. Эва сидела, сжавшись в комок. Затем слова дипломата стали понемногу просачиваться в ее ум, отвлекая. Постепенно дрожь стала стихать. Дыхание выровнялось, стало глубже, хотя еще прерывалось едва слышными всхлипами. Накатила усталость, сменяя адреналиновую бурю. Чай она так и не пила, но теплый пар от чаши и знакомый запах мелиссы стали лучиком покоя в этом море стыда. Она оценила такой жест. Немного странный и неуклюжий. Сидеть здесь, в кладовой, с ней рядом на грязном полу. Она была уверена, что он придет с нотациями. Но нет. Ледяной ком под сердцем понемногу таял. Когда ее дыхание окончательно выровнялось, а плечи перестали вздрагивать, Томас замолчал. После нескольких минут в полной тишине под огарочком свечи, он встал.