Дария Каравацкая – Червонец (страница 2)
Ясна взглянула на сестру исподлобья. Она знала этого Семена – грубоватого, с тяжелой походкой и тем взглядом, что пялился вслед всем местным девкам. Божена отдавала его Мираве, как отдают старую, неудобную вещицу, такую и выбросить жалко, и носить не хочется.
К лавке подошли соседки, щурясь от зенитного солнца. Бабы окинули девиц опытным взглядом.
– Ну, красавицы на выданье сидят, любо-дорого посмотреть! – запричитала одна, утирая фартуком потный лоб. – Одна другой краше, ну любо!
– Две красавицы… – раздался вдруг звонкий, нарочито громкий голос с дороги. Это был Алесь, сын кузнеца, крепкий юнец с веснушками на обе щеки. – И одна – во, ведьма!
Воздух застыл. Ясна невольно отвела со лба непослушную прядь волос. Ту самую, что была с рождения белой, как морозный иней. Она не смотрела ни на кого, чувствуя, как по щекам разливается стыдливый румянец. «Ведьма». Из-за цвета волос. Из-за того, что знала, какая трава от лихорадки, а какая – для заживления ран. Из-за того, что предпочитала некоторые книги пустым девичьим сплетням.
Божена, будто только и ждавшая повода, сорвалась с лавки с хохотом.
– Ах ты, змееныш этакий! Я тебе покажу, как моих девчат обижать!
Она помчалась за Алесем, не столько чтобы побить, скорее так, пошуметь, пококетничать, позволить ему поймать себя. Тот, смеясь, легко увернулся и невзначай приобнял ее за талию посреди ухабистой деревенской улицы.
– Ну да, твоя младшая еще ничего, – кричал он, обращаясь ко всем и ни к кому, довольный произведенным эффектом. – Бывают изъяны куда серьезнее! Вот на холме, в замке тамошнем… Говорят, хозяин тот не человек вовсе, а лютый зверь! С рогами, как у быка. На месте каждого зуба – клык острющий, что тебе горло перекусит! Людоед, да еще и колдун, волколак! – Алесь выпустил Божену и сделал жуткую гримасу, изображая чудовище, слюнявясь и рыча самым непристойным образом. – Шерстью весь порос, а голос – будто из-под доски гробовой! Девок ворует, мужиков калечит. Кто к нему попадает – обратно не возвращается. Вот это уродец так уродец!
Соседки ахали, крестились, но в их глазах читался не столько ужас, сколько жадное любопытство к страшной диковинной сказке. Мирава побледнела и отвернулась. Божена, запыхавшись, рассмеялась, прижимаясь обратно к Алесю.
Ясна даже не улыбнулась. Ей было неприятно слушать эту вульгарную жестокую байку, да и наблюдать за напускным страхом, которым все так наслаждались, было неинтересно. Она вежливо, напряженно улыбнулась в ответ на чей-то взгляд и снова углубилась в свою книгу, перелистывая хрупкую страницу с рисунком белены. Реальность казалась ей куда более ядовитой и страшной, чем любая история.
В этот момент на дороге заскрипела знакомая телега. Отец. Горислав сидел на облучке не сгорбившись, как обычно после поездки, а уж очень прямо.
– Доченьки! Гостинцы вам привез! – крикнул он слишком громко, подозрительно весело.
Радость старших дочерей была бурной и искренней. Для Миравы он вытянул отрез шелка, по которому была пущена тончайшая золотая нить. Для Божены – венец, пусть и не из чистого серебра, но с настоящими, хоть и мелкими, каменьями, мерцающими на свету. Их восторженный визг заполнял улицу.
Ясна молча отошла в сторонку. Помогла отцу развязать вьюки, занести в дом припасы: мешок муки, крупу, солонину. Внутри кольнуло – обидно, горько, что про нее забыли. Никогда отец не забывал ни про кого из дочерей, каждой хоть по петушку на палочке привозил, а сегодня… Вот так.
Когда старшие сестры, сияя, унесли свои дары в дом хвастаться друг перед другом, Горислав остался с младшей во дворе. Его показная веселость вдруг сдулась, как проколотый мешок дуды. Он заерзал, не зная, куда деть руки, и упорно смотрел вдаль, мимо ее плеча.
– Яська… – начал он и замолчал. – Доча… Горе у меня случилось. Напали на воз мой. Весь… Весь товар отобрали. Все до ниточки. А без товара, сама знаешь, долги… Страшные, непосильные долги! Меня бы в яму упекли, а может в темницу, не иначе. А может и того хуже…
Она смотрела на его побелевшие суставы, сжимающие рукав тулупа, и молчала, предчувствуя недоброе.
– И… подвернулся мне один сударь. Случайно. Выручил, значится. Все долги оплатил. И те подарки выдал, и мешочек червонцев дал. Но… – голос отца сорвался на шепот, он, наконец, посмотрел на дочь, и в его взгляде был такой жалкий страх, что Ясне стало не по себе. – Плату он запросил особую… Чтобы ты, Яська… Год. Год пожила у него.
Слова отца не укладывались в голове. Они ударили в уши гулким, бессвязным гомоном. Год. Пожить у какого-то неизвестного «сударя». Ум Ясны рьяно перебирал обрывки фраз, пытаясь собрать их во что-то понятное, но выходила лишь чудовищная нелепица. А после, словно тяжелым ударом в грудь, пришло понимание. Отец. Продал. Ее… Возмущение, такое жгучее и острое, подкатило к горлу.
– Я?.. Какой… сударь? – голос сорвался с ее губ тихо и напряженно, словно чужой. – Вы… что вы наделали, отец? Продали? Меня? За мешок монет? Это шутка?
Горислав отшатнулся, как от пощечины. Его лицо исказилось гримасой постыдного страха.
– Он живет в замке том, – голос Горислава был хриплым, обрывистым. Он вновь всячески избегал взгляда на дочь, разглядывая свои ноги. – Лик у него нечеловеческий, Яся, честно говорю! Но долги снял. Все! Нас спас! А не согласись я… – Он судорожно сглотнул, тыча пальцем в сторону дома, где смеялись сестры. – Их бы… Да и тебя тоже, на улицу вышвырнули, по миру пустили, а мне бы… конец бы мне пришел, Яська. Решение мое – окончательное. Спорить нечего.
Все доводы, все возражения застряли где-то глубоко внутри. Она видела его страх, лютый, постыдный. Видела беспомощность. И ее собственная воля к сопротивлению сломалась об эту леденящую душу жалость к отцовскому горю. Внутри не было ни злости, ни страха – лишь глубокая, тянущая боль. Она принялась разглядывать узор на корешке своего травника, стараясь думать о чем-то своем.
– Когда? – голос сорвался с ее губ тихо и бесцветно.
– Завтра… на рассвете.
На следующее утро купеческая телега остановилась у подножия холма, на котором высился замок. Туман стелился по земле цепкими, холодными прядями, скрывая округу, отчего мощные бурые каменные стены казались парящими в настоящей пустоте. Горислав даже не взглянул на дочь, лишь молча указал кнутовищем на тропу, ведущую к железным воротам.
Ясна вышла. Внутри повторялся навязчивый, истерический шепот отца, всю дорогу твердящий одно: «Год, всего лишь годик, потерпи, дочушка…».
Она стояла спиной к нему, к деревне, ко всей своей прежней жизни, и смотрела на мрачную громаду замка. В памяти всплывали все услышанные накануне байки: людоед, чудовище, колдун, волколак, пропавшие и истерзанные люди. Сердце колотилось внутри, отдаваясь глухим стуком во всем теле.
Пальцы сами вцепились в твердый корешок травника. Она прижала его к груди, к самому сердцу, как единственную знакомую, крепкую точку в этом рухнувшем мире.
Глубоко, с усилием она вдохнула промозглый воздух, сделав первый шаг по мокрой от тумана тропе. Не обернулась. Не простилась. Просто пошла вперед – туда, где ее ждало неведомое.
Глава 2. Замок
Ноги не подчинялись воле разума. Такие тяжёлые, непослушные, словно врастали в землю у самых ворот, умоляя ее не ступать ни шагу вперед. Ясна сжала кулаки и вошла на территорию замка, чувствуя, как за спиной с тихим скрежетом захлопываются железные врата. Пути назад больше не было.
Она обвела двор взглядом, цепляясь за детали, чтобы не сойти с ума от страха. Гравий под ногами был уложен уж очень четко и раздражающе ровно. Над головой сухим шелестом покачивались голые ветви старых лип, высаженных вдоль дорожек. Но как же тяжело здесь дышалось!
«Иди, – приказывала она себе мысленно. – Просто иди дальше».
Тишину разорвал резкий, издевательский крик. Ясна вздрогнула, едва не вскрикнув в ответ. Ворона с чёрным, лаковым блеском крыльев сорвалась с карниза и улетела, оставив после себя давящую тишину. Каждый её шаг отдавался в ушах оглушающим хрустом камней. Она шла, чувствуя себя мухой, попавшей в паутину, концы которой держала невидимая рука хозяина замка.
Парадные двери были приоткрыты. Ясна вошла внутрь, и дыхание перехватило от неожиданного великолепия. Высокий сводчатый расписной серо-голубыми витиеватыми узорами потолок терялся в полумраке. Стены из темного полированного камня, тяжелые дубовые панели, расшитые серебряной нитью гобелены, тускло поблескивающие в скудном свете поражали неизбалованный взгляд купеческой дочки. Здесь пахло свечным воском, стариной и достатком. Замок ощущался живым, он был безупречно чистым – ни соринки, ни пылинки, лишь давящая тишина и полное отсутствие людей нагоняло внутри тревогу.
Но чем дольше она вглядывалась в убранство, тем больше проступали странные, неожиданные детали. Глубокие, будто острыми шипами прорубленные царапины шли по дубовым панелям, сдирая позолоту и краску. На каменном полу у порога темнели такие же отметины, уходящие вглубь коридора. Дверные наличники, в особенности по верхам, были грубо исполосованы, будто сюда вносили нечто несоизмеримо большое. И пусть сам замок и выглядел ухожено, но эти жуткие шрамы кричали о чем-то непростом, опасном, что бушевало здесь когда-то.