Дария Беляева – Терра (страница 98)

Слезы лились сами, кровью из раны, воздухом из легких.

Я плакал до больного сердца, я хотел не прощения и не искупления даже, а невозможного – повернуть время вспять. Чтобы, знаете, не влезать в это дело, никогда не видеть того мужика, которого мне пришлось убить.

Я не думал о том, чтобы изменить свою жизнь, пойти отшельником в пустыню Невады. Не было таких мыслей, честное слово. Было страшное сожаление об одной-единственной точке на моем континууме. Но и это уже много.

Два года назад (мне было тогда двадцать три, я уже крепко сидел на кокаине и много знал о том, как его доставать и как от него избавляться) Бадди арестовали вместе со многими его ребятами. Нам с Мэрвином повезло не оказаться в плохом времени и плохом месте, мы отсиделись и стали думать.

У нас имелись знания, имелись какие-то контакты, имелся стартовый капитал, нам нужны были хорошие, надежные ребята и немного везения.

Сложнее всего было уговорить Марину. Алесь и Андрейка, в общем-то, почти сразу врубились в то, что бабла может быть много, а работа будет интересная. Но нам нужен был Маринин холодный ум, ее способность к планированию.

Полгода я ее уговаривал, демонстрировал ей денежки, просил, умолял, а она ни в какую. Наконец, мы сделали ей документы, и она первые смогла почувствовать себя свободно в стране, где жила столько лет.

– Я теперь легальная, – сказала она, рассматривая свою фотографию на ID-карте с красивой надписью «Калифорния».

– Ее не заберут? – настороженно спросила Марина, водя пальцем по схематическим, каким-то авангардным елочкам, по долгожданному пластику, по своему билету в нормальное будущее.

– Она прозрачная как стеклышко, – добавила Марина.

Заглянул я ей в глаза да сказал:

– Помоги нам, пожалуйста. Нужно нам порядку, бухгалтерия там. А мы только тебе доверяем.

Марина нахмурилась и сказала, что подумает. Через два дня дала ответ, он был «да». Так все мы оказались на обочине общества. Не было больше никого, кто сказал бы мне остановиться.

Эдит считала, что я волен поступать так, как мне вздумается, Одетт вообще не хотела об этом слушать, сразу же махала руками и орала:

– Нет! Если меня будут допрашивать, я не хочу ничего о тебе знать, а то вдруг тебя из-за меня посадят!

А кроме них у меня и не было никого. Из живых, во всяком случае.

Отец и мать мои в землице на разных континентах, а как придут, так чего-нибудь по поводу моих дел обязательно скажут. Но кому надо мертвых слушать? Дядя Коля тоже меня осуждал, головой качал и глядел кротко. Говорил:

– Боря, найди себе приличную работу, а если будет скучно – пей.

Высокая мудрость, значит.

А дела у нас шли в гору, бабла было все больше, даже счастья прибавлялось, а говорят, не в деньгах оно. Я много мог себе позволить, я мало чего боялся. К двадцати пяти годам я был, как бы это сказать, бизнесменом средней руки, достаточно обеспеченным, чтобы иметь четырехкомнатную квартиру в Западном Голливуде, и недостаточно обеспеченным, чтобы замаливать грехи, отстраивая школы и храмы для русскоязычной диаспоры.

И, понимаете, со многими нюансами работы Бадди я столкнулся впервые. Ой, а так-то это тоже бизнес, купил-продал, та же самая игра. Значит, подешевле купил, подороже продал, проконтролировал, чтобы дилеры у тебя из кармана не воровали, чтобы все чистенько было у поставщиков. Ты как бы владелец магазина, которого нет. Есть у тебя поставщики, есть продавцы, а офис твой там, где оно все от глаз скрыто.

В целом обычно все идет тихо, гладенько, умирать никому не хочется, тут естественные предохранители работают. Так что я долго приучал себя думать, что разница между мной и обычными бизнесменами в пушке и товаре, не в качестве души моей бессмертной.

А оказалось вот как.

Я стоял на коленях, и сверху было столько золота, будто небо мне открылось с какой-то другой стороны, с обратной, с горней. Взгляды ангелов прошивали меня насквозь, мне казалось, будто эти энкаустические существа из цвета и линий видят меня обнаженным и беспомощным, как патологоанатомы в морге.

Но я не думал, что они будут копаться в моих внутренностях, резать тело мое. Было во всем высшее милосердие, которого я не понимал.

Я был глупый-глупый, ребенок, бегущий к родителям оттого, что дал в глаз соседскому мальчишке, и теперь все стало странным.

Может быть, мы считаем Бога отцом своим оттого, что все тоскуем о детстве, а может, Бог наделил нас любовью к детям, подобной его любви к нам. Этого никто знать не может, да только хотелось бы.

Мне казалось, я могу плакать всю вечность, до самого великого возвращения Господня.

Ой, я встал, утирая слезы, прислонился лбом к иконе, а в кармане у меня был пистолет, и он в тот момент так отяжелел. Вот тогда я и понял, что нечего мне здесь делать, что я сюда пришел, чтобы до Бога докричаться, каким бы он ни был взаправду, а на самом-то деле докричаться надо было до себя самого.

Все это золото, весь свет, прекрасные и печальные лики, они были далеко от меня, а я все ползал в какой-то грязи, в кровавом месиве.

Я не готов был себя простить, разве не эгоистично думать, что я могу спросить у Бога: можно?

И он скажет: можно, Боречка, живи, как тебе оно надо, хочешь – людей убивай, хочешь – кокос загоняй.

Нет, не так оно в жизни делается, ну, если жизнь, она хоть чуточку справедлива – то не так.

Боль на меня напала, но это была честная боль. Я убрался из церкви, поглядел на золотой куполок с крестом, искрившийся на солнце, утер свои слезы. Позади купола было синее небо, по которому ветер гнал облака. Я стоял и думал: никогда не забуду кровь у него на рубашке, не забуду, как пуля человека убивает, как был живой, стал мертвый, а ты виноват.

Думал, что никогда не смогу солнышку порадоваться, чистеньким небесам, красоте хорошенькой церковки.

Я был беспредельно далеко от всего, в каком-то сером пространстве, похожем на то, в котором умирал мой отец.

Мне стало страшно от жизни, страшно от смерти. Я был близок к тайне, подобравшись к которой люди поворачивают назад, из самого ада выбираются. Дело не в том, что я собирался креститься и от всего отречься. Я почувствовал саму идею милосердия и любви, она была разлита в воздухе.

И, господи, как легко это потерять.

Стоя перед церковью, я пообещал (кому – до сих пор не знаю), что буду лучше, хотя бы чуть-чуть, ну, насколько смогу. Шел обратно и уже не плакал, солнце мне слезы высушило, остался только неприятный жар в груди.

Все я проебал, правильно я оттуда ушел, потому что я был пустой, глупый, не готовый ничего менять.

В туалете кинотеатра долбанул коки, чтобы взбодриться, и сходил на мультик «Зверополис». Долго угорал, конечно, с человечных, прямоходящих зверей. Как про меня, только меня от обычного мужика не отличишь, ни шерсти, ни хвоста.

А после мульта уже я был успокоенный, веселый, привычный.

У кинотеатра меня ждал отец. Я потягивал пепси из картонного стаканчика.

– Чего?

– Хуево тебе? Хоть немного?

– Как сердце свое съел. Не знаю, поймешь ты, нет?

Отец следовал за мной. Из носа у него шла кровь, капала по тротуару. Никогда они с мамкой не встречались, я их вместе не видел. Нет счастья в смерти.

– Больно должно быть, тогда душа живая еще.

– Я ведь себя защищал, если так-то.

– Бабло ты свое защищал первоначально-то.

Он был как мой отец, и в то же время он говорил, может, то, что я сам себе сказал бы. Это очень сложный вопрос, наши ли это мертвецы, или мы сами себе мертвые все-таки. Я обернулся.

Отец утирал нос рукавом застиранной рубашки, лоб у него блестел от предсмертного пота.

– Может и бабло, ну так не я ж все начал.

Мимо меня проплыла необъятная тетка, одарила меня этаким обеспокоенным взглядом. Хорошо, что на русском говорил.

Отец сказал:

– Как живем, так и умираем. Ты об этом подумай. Вот я как жил, так и умер.

– Ну вот от пули, небось, оно поприятнее. Я, может, и не против.

Пошел я быстрее, но он мне вслед:

– Ты, мать твою, думаешь, что я тебе Призрак будущего Рождества? Живи ты как хочешь, только ничего здесь не поправишь, ничего назад не вернешь!

Я выбросил стаканчик и поискал в кармане сигареты. Душа у меня по ощущениям была чернее черного, нигде я не находил ответа.

Но я все-таки понимал, что плохо ищу. Это здорово, когда все понимаешь, тогда между тобой и миром никаких недомолвок нет, справедливость какая-то даже появляется.

День только начинался, и хотя я не спал всю ночь, приехал домой под утро, помылся и ушел бродить, усталости не чувствовалось, я существовал в особом режиме, казалось, могу пробежать тридцать километров, неделю бродить в лесу. Меня колотило от адреналина, поэтому я перехватил Одетт, она как раз была в городе, с ланча и повез к себе.

Дома, в месте, где я хотел выть от безысходности еще некоторое время назад, на этом же адреналине я ее сладко оттрахал. Обо всем забыл. Женщина лучше «Ксанакса» и «Золофта», слаще нее еще ничего не придумали.

С Одетт получилось в итоге так. После того как отец кончился, я так страдал, ну так страдал, в конечном итоге взял тачку и поехал в Массачусетс, в Кембридж, городок бездельников.

Там я долго плутал среди корпусов из стекла и металла, похожих на инопланетные постройки. Приплатил кому надо, мне и сказали, где Одетт Маутнер учится, где живет. Ой, врут, что у кого-то чего-то не купишь. У всех все купишь, всегда так было. Может, и бесплатно бы сказали, да я не пробовал. Я с букетом цветов заявился, такой милый поклонник. Мне надо было точно знать.