Дария Беляева – Терра (страница 129)

– За что?

– За то, что ты у меня есть. И за чай. И за Брейгеля.

– За Брейгеля?

Я ткнул пальцем в картину. Эдит задумчиво кивнула, словно что-то все-таки поняла. Я обнял ее крепко-крепко, чуть слезу не пустил, честное слово, а Эдит сказала:

– Я надеюсь, ты выживешь. Вспомни, что было с тобой в прошлый раз. По сравнению с тем, что ты хочешь сделать, это ведь была такая мелочь, такая маленькая ранка.

– Точно. Но какие ж мы с тобой прекрасные, а? Разве мы не заслуживаем лучшего?

Эдит улыбнулась мне, неожиданно искреннее и тепло, протянула руку и неловко похлопала меня по плечу.

– Какая красивая история.

– Не веришь, что я выживу?

Она смотрела внимательно и холодно, такой был контраст с нежной улыбкой, и уголки ее губ вдруг опустились.

– Неважно, во что я верю. Ты верь. Кстати, напоминаю, что я одна буду знать, куда ты пошел, и отчитываться перед всеми твоими друзьями.

– Ну, половина из них все равно ничего не поймет.

Я помолчал, закурил и отошел к окну, соразмерил пафос жеста и слова с реальной жизнью и сказал:

– Одетт только не говори, без этого давай.

– О, ты себе льстишь, если думаешь, что она заинтересуется.

– Ты сама говорила, что Одетт меня любит.

– А такая у нее любовь.

– Ладно, мои подружечки, сестрички-социопатки, все равно будут по мне скучать, в это я собираюсь верить до конца.

Я затушил сигарету, швырнул ее в дождь, в печаль холодного дня.

– Я пойду.

– Удачи тебе. Я хочу, чтобы все было в порядке.

– Ой, а я-то как хочу. Кто представит?

Распрощались мы как-то неловко, Эдит явно не хотела меня отпускать, но и не хотела придумывать повод, чтобы меня задержать. А я уехал успокоенный, какой-то по-особому, торжественно решительный. В зеркале заднего вида еще долго после того, как дом Маутнеров исчез и его сменила ровная полоса дороги, я видел Эдит, стоящую на увитом зеленью балконе.

Я склонился к прикуривателю, затянулся сигареткой, и телефон в кармане тут же странно, тревожно отяжелел.

Надо было звонить Уолтеру, а я не знал, что сказать. Меня терзала чисто социальная неловкость. Копать зараженную землю? Да сколько угодно. Сказать навязчивому мужику, что согласен на него поработать, – ну уж нет.

А без Уолтера волшебства не случится, это я тоже знал. Один я против такой каверны – это ничто, трата крысочки, там только если объединиться. Нас должно было быть много, и Уолтер наверняка старался это организовать.

– Нет, – сказал я. – Нет, Боря, не спеши. Это должно быть твое решение. Ни в чем себя не заставляй. Думай, музыку вот послушай.

А лучше сердце и разум. Мозг вот подкинул мне классное воспоминание о том, как однажды в Нью-Йорке я пил стеклоочиститель в отеле «Четыре сезона».

У меня тогда только появилась приличная денюжка, и я решил сгонять на отдых совсем один, пожить по-буржуйски, так сказать. И тут, утром второго дня, на меня напала такая звериная тоска, что прямо из предпраздничного, убеленного снегом Сентрал-парка я рванул обратно в отель.

Я заказал номер люкс, и, уж конечно, мне ничего не стоило заказать в номер бутылку хорошей водки, но не об этом я думал, когда по пути в комнату стянул с тележки испанской горничной жидкость для мытья стекол Better Life. Ой, я так прошу никого это не повторять, это все только для крысиных желудков и нервных систем.

Я открутил крышечку, выбросил распылитель и пил стеклоочиститель прямо из горла, глядя на то, как приодели этот шумный, яркий город Нью-Йорк к Рождеству.

Моя тоска была особой природы, тянула мне сердце, рвала мне грудь. Даже сверкающий, рождественский красный, которым, как кровавой коркой, покрылось все вокруг, казался мне блеклым.

Я чувствовал, как время уходит с ударами сердца, и вдруг измыслил свою жизнь как рассказ, в котором однажды будет поставлена точка.

И он закончится, и все закончится.

Потом я пялился в телик, бездумно глядя «Гремлинов», маленькие монстры превратились в смутные силуэты, все покрылось тенями, но я пил и пил, пока не вырубился.

Вот та тоска, острая, неясная и стремительная, нуждающаяся в алкогольном потопе вампиловская депрессия оказалась обратной стороной нынешнего моего подъема.

Есть в жизни смысл, есть в ней краса, и пусть смерть – беда, разве нет торжества в том, что мы умудряемся любить хоть что-то несмотря на то, что все потеряем?

Я достал мобильный, для начала методично закрыл все приложения, потом стал листать журнал звонков, умышленно пропустив номер Уолтера несколько раз, прежде чем нажать заветную кнопочку «вызов».

Как сатану, блядь, вызывал, честное слово.

Уолтер поднял трубку сразу.

– Да, мистер Шустов?

– Привет. Я хотел сказать, что могу помочь. С каверной. Видел репортаж о гриппе «Калифорния», и вот.

Как неловко-то получилось, прелесть вообще.

Уолтер некоторое время молчал, затем спросил:

– И где вы были до этого?

– Ебать, даже не спрашивай.

– Но вы как нельзя вовремя, – невозмутимо продолжил Уолтер. – Дело в том, что многие крысы боялись приближаться к каверне в одиночку. Для одного-единственного существа, пусть даже очень выносливого, эта доза непереносима. Я взял на себя труд…

Бла-бла-бла.

– Я взял на себя труд, – повторил Уолтер с нажимом, будто понял, что я теряю интерес к разговору, – организовать ваших братьев и сестер со всей страны, даже пригласил некоторых граждан иных государств.

Господи боже мой, он что, отчет писал? Так Уолтер старательно избегал тавтологий, что я его еще меньше зауважал.

– Хорошо, отлично.

– Это большой проект. Очень. И от его успешного завершения зависит слишком многое.

– Да-да-да.

– Я имею в виду, мистер Шустов, вы должны отдавать себе отчет в том, что будут жертвы среди ваших собратьев. Неизбежно. Одной из этих жертв можете оказаться вы.

Уолтер помолчал, в трубке я слышал его мерное, чуточку по-собачьи хриплое дыхание.

– Да понимаю я, понимаю.

Уолтер продолжил молчать, словно я ничего не говорил, словно я не передал ему пас.

– Вашему отцу, – наконец выдохнул он, – я говорил то же самое. Я его не обманывал.

– Нет, вообще нет. Но у тебя были средства, чтобы не позволять ему работать на износ.

– Я этого не хотел.

– Но, как ты понимаешь, в природе крысы работают на себя. Кто каверну нашел, тот ее и закрывает. А твоя мануфактура его убила. Разделение, блядь, труда.

– Вы хотите об этом поговорить?

– Последние девять лет. Знаешь, что мне интересно? Почему ты, сука, не выполняешь свою работу? Почему ты менеджер по вечеринкам, а не телохранитель далай-ламы?

Попал я в точечку. Уолтер снова надолго замолчал, но теперь грустно, тяжело. Я как-то интуитивно нашел нужный вопрос.

У Уолтера случилась (я об этом так и не узнал наверняка, но мысль была навязчивая, словно плохое предчувствие) всегдашняя беда земных животных – он убил кого-то в приступе ярости. Родного, может, человека, щенка своего там. Или кого-то совсем левого – тоже радости мало.