Дария Беляева – Терра (страница 131)
Ну да ладно, короче, проснулся я в четыре утра и глядел на потолок, по которому бродили сизые тени деревьев.
В голове гудело, сердце скакало в груди, эта канитель меня, возможно, и разбудила. Но я не собирался отступать. Пусть страх, это все физиология, прах, главное, чтобы хотела душа.
Ой, господи, встал я, походил по комнатке (вернулся я домой, но не домой – в Комптон), завернул в ванную и попил водички из-под крана. Может быть, так же не спала Эдит. Да завтра уже все решится, буду я или не будет меня. Самое паскудное – ожидание, остальное терпится.
Хотелось увидеть родителей, но квартира была пустая до гулкости, так же было и в голове.
– Ну чего тебе? – спросил я. – Чего хочется?
На ум почему-то пришли строчки из детского стишка:
Мобилу я включать не хотел (миллиарды пропущенных звонков и смутное чувство вины, нет уж), так что письмо нужно было писать стареньким методом. Да не на чем было. Ну, положим, ручка у меня имелась, но никаких блокнотов с собой. Я, конечно, поискал, вдруг под кроватью завалялся детский дневничок бывшей хозяйки, но нет, тайны свои она блюла лучше, чем кружки.
Так что я отодрал кусок обоев и сел писать. То, что я наворотил на этом куске обоев, мне до сих пор дословно помнится. Значит, так:
«Дорогая моя Одетт, драгоценная моя! Вот я тебе сейчас пишу и еще не знаю точно, отправлю это письмо или нет. Я специально ничего для себя не решил, чтобы писать искренне, чтобы от тебя никакой правды не скрыть.
Адрес твоей квартиры в Кембридже я помню наизусть, уж не беспокойся. Не знаю, там ли ты, но раз я тебя не ищу, может, ты уже и не прячешься.
Я тебя не забыл и не забуду никогда. Я люблю тебя, и это не закончится. Мне ужасно, мучительно хочется стать кем-то другим, хотя бы попробовать, но, наверное, это не нужно.
Послушай, единственное, что от меня требуется, – это не делать больно другим и себе. Я этого не умею, но, господи, я научусь, потому что это так прекрасно – быть с тобой, потому что я хочу еще, и теперь навсегда.
Ты мне не верь, не надо сразу, но однажды я докажу. Разве ты не самая прекрасная девушка в мире и разве ты не стоишь этого долгого пути?
Я любил как умел, как самого научили, вот так я любил. А теперь я буду переучиваться. Это долго и, наверное, нелегко, но я готов.
Человек должен такое узнать о себе, чтобы стать лучше, ты не представляешь даже. Не представляешь, потому что в душе ты прекрасный, чистый, светлый человек. И, даже если ты никогда не вернешься ко мне, знай, что этот путь я проделаю ради тебя, ради твоего сердца. Неважно, получу ли я его, в конце концов, важно, что ты вдохновляешь меня.
Так и должно быть у двоих людей, которые сильно запутались. Дай мне выбраться к тебе самому, и ты увидишь – я тоже стою того, чтобы быть со мной.
Я хочу увидеть, какой ты станешь через пять лет, через десять и через двадцать. Может быть, у меня никогда не будет детей от тебя, а у тебя никогда не будет возможности сказать кому-нибудь, кем я работаю, но пусть мы будем счастливы.
Подумай об этом, у тебя будет время, может быть, очень много времени.
А потом будь со мной, потому что я заслужу это.
Я не стал прощаться, не стал писать ей, как буду скучать без нее в длинном, одиноком пути, который мне, может быть, предстоит, не стал писать, что она может не увидеть меня никогда, не стал писать, что хочу чуточку погеройствовать, не стал рассказывать о каверне даже в самых общих чертах.
Я не хотел и не собирался умирать, я планировал жить долго и счастливо, и мне хотелось написать ей слова любви, слова надежды, только они и были нужны тому, кто собирается вернуться.
Долго-долго я тупил и соскребал с моего письма остатки штукатурки, потом пошел помыться, перевязать себе раны. На улице хлестал страшный дождь, просто пиздец. Я держал письмо у сердца, чтобы оно не промокло. В общем, купил конверт в ближайшем круглосуточном супермаркете, засунул в него свой кусок обоев, сложив в два раза, начеркал адрес, оперевшись на блестящий, пахнущий чем-то замороженным столик для сумок, и добежал до ближайшего синего ящика почты. Все, письмо исчезло в прорези, и у меня сердце отпустило, я стоял под дождем и смотрел на ящик, надеясь, что письмо не успело вымокнуть настолько, чтобы размокли чернила.
Наконец я сумел заставить себя заняться машиной, протер все пятна на сиденье и на двери с внутренней стороны (о внешней за меня давным-давно позаботился первый же дождь) влажными салфетками. Кровь хорошо смывалась, да и было ее не так чтобы прям очень много.
Ну и хорошо, ну и слава богу. Дождь так и хлестал, вообще с катушек слетел, видимость была херовая, но все-таки по дороге я заметил белый почтовый фургончик, по боку которого шли жизнерадостно-патриотичные красная и синяя полосы.
Что ж, письму своему я пожелал удачи, хотя и мне она бы пригодилась.
Я весь промок и дрожал, так что, проезжая через Даунтаун, я остановился у магазина с золотыми буквами «Ральф Лорен» и купил себе отличное, мрачное пальтецо. В бумажнике денег не хватило, пришлось расплатиться карточкой. Приветливая и сонная девчонка, казалось, была мне благодарна, я ее хоть чуть-чуть развлек.
Стоит ли говорить, что, когда я забил в навигатор адрес, оставленный Уолтером, то сразу понял, как безнадежно опоздаю.
Но ничего, ничего. Приеду к самой героической части, так я решил.
Дождь, блядь, не то что не прекращался, а только становился все более образцовым ливнем.
С навигатором, кстати, вышло смешно. Я сам себе был джи пи эс, сердце знало дорогу и без бегунка на экране. Я знал, где каверна, все во мне знало, все во мне следовало за ней. Почему птицы летят на юг? Откуда им, сукам, знать, куда повернуть? Кто объяснит?
Вот и тут было так, я просто знал, куда повернуть, и если изредка все-таки глядел в навигатор, то только для того, чтобы чуточку отвлечься.
Подъехал я, значит, а там уже кипит работа. Человек, может, пятьдесят было, все в ярко-желтых рабочих комбинезонах. Уолтера я нашел быстро.
– Я думал, вы не приедете, мистер Шустов.
Он сидел в машине, держал в руках картонный стаканчик с горячим кофе, на сиденье рядом с ним лежали пончики. Рай земной.
– Скоро, когда покажется тьма, рядом будут дежурить машины скорой помощи.
– И сколько их?
– Вы же понимаете, что нам не нужно вызывать подозрения?
– То есть это такое количество, которое даже ответа не стоит. Я тебя понял.
– Мистер Шустов, пройдите к грузовику, Элисон выдаст вам лопату.
Элисон, серьезная, грузная собачка средних лет кивнула мне.
– Здравствуйте. Готовы присоединиться к работе?
– Безусловно.
– На вас не хватило рабочей одежды.
– Кто не успел, тот опоздал.
Вот такая я декоративная крыска, подумалось мне, буду рыть землю в пальто от Ральфа Лорена и в туфлях «Кавалли».
Знаете, что было во всем этом обиднее всего? Не эта безличность, не то, что за сильным крысиным духом пробивался запах собак и это наводило на мысли о пастухах и стаде, не то, что мне не досталось рабочей одежды, даже не перспектива скорой смерти.
Нарратив моей жизни тут дал сбой, я не был единственным, а был одним из многих. Намного приятнее стать героем-одиночкой, исключительным, избранным.
И так сложно быть винтиком в отлаженном механизме, так сложно делать свою работу среди других таких же, как ты. Никакого пафоса в этом нет, никакой красоты жеста.
В общем, взял я лопату и пошел к яме.
Мужики и бабы пели какую-то американскую народную песню, я ее не знал, и мне сразу стало как-то тяжко, стыдно даже. Словно я был новеньким в школе и мне предстояло прийти на первый урок. Я выделялся среди этих ребят: шмотками, акцентом, своим сраным опозданием. Так что я нарочно медлил, пока можно было.
Яма уже организовалась приличная, огромная, ну, представьте себе, пятьдесят человек копают. Это нам еще повезло – каверна была под пустырем, в сторону от шоссе, по которому мы с Мэрвином однажды ездили в Вегас.
А чувствовал ли я каверну тогда? Наверняка. Скорее всего, испытал легкое раздражение и поскорее о ней забыл.
В общем, я, преодолев неловкость, спустился, пристроился к одному из мужичков, который не горланил песни, и принялся копать.
Так пахло крысами, никогда в жизни я не чувствовал столько своих. Разные запахи, разные зверики – молодые и старые, относительно здоровые и совсем больные, красивые и такие себе, женщины и мужчины.
Пока что яма была недостаточно глубока, и я знал, в ближайшее время тьмы под лезвием моей лопаты не обнаружится. От дождя земля размягчилась, копать было легко и просто, я стал насвистывать песенку про заначку, ну, знаете, где смешная телка еще поет «я ходила туда, где раздают медали, я ходила туда, где раздают пиздюли, но ни там ни там мне ничего не дали, то ли не хотели, то ли не могли».
Прям вся моя жизнь.
Мужик рядом со мной, должно быть, копал подолгу и часто, руки у него загрубели от такой работы. Говорят, по рукам можно определить возраст человека, но у некоторых хуй ты чего определишь.
Земля под ногами у меня была не по-южному вязкая, не по-южному темная. Ею так одуряюще пахло.