Дария Беляева – Терра (страница 117)

Алесь вышел из машины, потянулся, вдохнул побольше воздуха с жадностью человека, привыкшего к природе.

– Хорошо, – сказал он.

Припарковался Андрейка, а я втащил чемодан в дом, где было пусто и безвидно, совершенно мертво.

– Ну что, сколько там до их приезда?

– Полчаса, я думаю. Если с навигатором не запутаются.

– Да не дебилы вроде.

– Ну, хрен знает. Латиносы.

Мы стояли в доме, курили и смеялись, о чем-то разговаривали, мне дальнейшее плохо запомнилось, все очень скоро стало смазанным и сияющим.

Вроде бы Андрейка говорил:

– Не знаю, мы же не будем звать на нашу свадьбу дилеров. А больше у нас никого и нет. Что, по-домашнему, что ли, отмечать?

– Пригласи китайца из супермаркета напротив дома. Он милый чувак.

– Подарит вам ящик спэмской ветчины.

– Это мы любим.

Тут я услышал машину, Алесь и Мэрвин тоже напряглись много раньше, чем обернулся Андрейка. Мужики приехали на здоровом черном «Порше-Кайен». Долбоебы, конечно, я-то считал, что приметную машинку лучше спрятать.

В тачке они сидели чуть дольше, чем нужно было, словно проверяли нас на прочность: выйдем, нет? Но есть хорошее правило: выходить из укрытия, только когда деловые партнеры покинут машину. Я это задним умом понял, уже когда все закончилось – они подождали. Но не так долго, чтобы вызвать у меня подозрение тогда, в ту минуту. Выбрались все-таки, мы тогда тоже вышли, убедившись, что в тачке никого нет.

Их было четверо, одеты они были попроще, чем мы. Я хотел было пригласить ребят домой, обменяться, так сказать, товарчиком да разъехаться по своим делам, как тут один из них привлек мое внимание.

Я сначала не понял, чем именно, замер, завороженный.

У него было совершенно обычное, даже слишком неприметное лицо, отчетливое в смысле этничности, очень типичное. В нем ничего особенного не было, и в то же время что-то было. От него отчетливо пахло волнением, и следовало обратить внимание уже на это, но я только глядел на него во все глаза, пытаясь вспомнить, где бы мы с ним могли увидеться.

Ой господи, пара секунд промедления, а они чуть не стоили жизни другу моему.

Мужик уже выхватил пистолет, и тут до меня дошло. До этой минуты я не помнил лица чувака, которого я застрелил, совершенно не помнил – оно из памяти выветрилось. И тут все восстановилось, засияло передо мной, я разгадал сложнейшую в мире загадку и, господи, даже испытал удовольствие, как от решенной задачи.

Тот мужик, которого я убил, был очень похож на мужика, который стоял передо мной. Очень-очень. Уж кто он ему был, брат или племянник там какой-нибудь, я не знал, и мне не подвернулось случая понять.

Не последовало, знаете, речей типа «ты убил моего брата, теперь я вышибу тебе мозги, малпаридо!». Да мужик ведь и не знал, кто в его брата-свата стрелял. Свидетелей-то не осталось. Но, видать, постарался выяснить, с кем братишка дело имел, постарался выйти на нас и нас выцепить. Хорошая работа, жалко, жизнь – это не детектив и разгадку в конце не дают. Я бы не отказался услышать.

Он просто выстрелил, понимаете? У меня в это время палец уже был на курке, но я стормознул, мне мешал образ моего убитого, он меня ранил до всякой пули.

А мужик-то и не знал, что это я его братца положил, так на него похожего. Не знал, что должен стрелять в меня, и выстрелил в Андрейку, который стоял совсем рядом со мной. На пару сантиметров ошибся адресом.

Первая пуля в Андрейку угодила, я даже не видел, куда именно. Мэрвин и Алесь уже стреляли, быстрые, правильные зверики, чувак слева смешно покачнулся и рухнул назад, а для меня мир остановился.

Вы знаете, как легко получить чужую пулю? Не надо никуда прыгать с криком «не-е-е-е-ет!», не надо демонстрировать чудеса акробатики.

Я, вопреки инстинкту, вопреки чувству, вопреки разуму просто подался вправо, заслонил его, от меня это не потребовало совершенно никаких усилий, кроме ментальных.

Да и тех было негусто, потому что, в самом-то деле, эти пули предназначались мне.

Боли я не почувствовал, мне всего-то и нужно было, что выстрелить самому. Я не с первого раза попал, меня хорошенько тряхнуло. Раз – в грудь, куда-то в центр, а два – в горло. Так я убил мужика, который был очень похож на парня, которого я тоже убил. История повторяется дважды, один раз в виде трагедии, другой – в виде фарса. Кто это там сказал?

Ой, неважно.

Нет, я правда не почувствовал боль, не сразу.

Еще кто-то, я увидел, направил на меня пистолет, но его успел снять Алесь. Жизнь мне спас.

И я упал. Не от того, что собрался вдруг умирать, а элементарно оступился, еще и больно ударился головой о крыльцо.

Так, значит: одного убил я, другой умер еще до этого, третий вот меня хотел прикончить, а четвертый как будто всегда там валялся, кто его снял, Мэрвин или Алесь, я даже не знал.

– Боря! – крикнул Мэрвин. Я почему-то дрожал и холодел, а жара стояла для ноября просто неприличная.

Все так быстро произошло. Хотел бы я как-нибудь красиво описать, но там были сплошные «вдруг» и «моментально», никаких красот, никакого, если так вдуматься, экшена.

Знаете чего? В фильмах кажется, будто перестрелки очень красивые, потому что обычно врубают какую-нибудь музычку, есть эффекты, а у нас боженька даже не поставил джаз, под который можно умереть.

Все было по-дурацки, быстро, совсем не киношно.

Зевнуть не успеешь как следует, а уже мертвые лежат.

Я поднялся, принялся отряхиваться. Андрейка лежал, я встал над ним.

– Хера себе, – сказал я. Весь рукав рубашки у него был красный, прям мокрый. – В тачку его надо, в больницу.

Гениальная просто мысль, до сих пор собой горжусь.

И тут мне Мэрвин говорит:

– Господи, Боря, у тебя там в боку…

– Что в боку там?

Так и боль пришла. Не только в боку у меня было, еще и в руке, я ею шевелил, конечно, но как-то все было сомнительно. Жгло и горело, больше ничего не скажу. Чувствовалось это так: мне мозги отшибло, и везде было холодно, кроме тех мест, откуда кровило. Да и казалось, что это не кровь идет, а лава прям.

Я зашатался, сказал:

– Ого. Вот это да.

Андрейка сказал:

– Блядь.

– Блядь, блядь, блядь, – сказал Алесь. Все это напоминало несмешной анекдот про новых русских. А у меня так горело, господи. Я дал Андрейке руку, он поднялся, схватился за меня, весь белый.

Я словил две пульки (одна, как потом выяснилось, навылет прошла, в боку ничего не задела, между кожей и костями пролетела, прям повезло), но держался куда лучше Андрейки. Я был выносливый, ну конечно.

– Так, – сказал Алесь. – Их надо в разные больницы. С огнестрелом двоих нельзя.

– Да они же свяжутся друг с другом все равно! Копам доложат!

– Ну заплатим! – сказал я, ничего толком не соображая.

– Нет, ну почему нельзя в одну больницу?

Голос у Мэрвина был странный, интонации подпрыгивали, как мячик-прыгунок из автомата.

– Ты идиот, одного в Пасадену, другого в Эл-Эй. Борю в Пасадену, а то ему пиздец.

– Почему мне пиздец? – спросил я. – Мне совсем не пиздец.

Андрейка привалился к стене, задышал часто и сквозь зубы. А Алесь продолжал говорить так, будто нас с Андрейкой здесь не было. Будто мы умерли уже лет двадцать назад, а он только теперь решал, что с нами делать.

– Так, ладно, давай ты их отвезешь, а я с трупаками тогда разберусь. Блядь, а как? В лес их? Закапывать? Блядь, блядь! Это ж дом!

– Ну, не дом, мы все-таки тут не живем, – сказал я. – Эй, ребят!

И тут я понял, что ничего не сказал, мне это только показалось. Чем больше я терял крови, тем контуры вещей активнее размывались и все блестело в горнем, нетварном свете.

Потому и видят сияние, умирая, может только потому.

– Ты больной, Мэрвин? Ты, блядь, поехавший. Я не буду парковаться в больничке со двумя ранеными. Что я скажу? Дайте талончик на парковку и одного не забирайте, я его сдавать не намерен?