Дария Беляева – Терра (страница 109)

Люди пахнут сложно, зверики – тем более. Это целая симфония, сложное произведение, длинное уравнение. Если бы запах даже самого непримечательного человека был романом, то не меньше, чем «Поминками по Финнегану».

А она, господи, она пахла, не знаю, Бхагавадгитой, наверное, Буддиными сутрами, египетской «Книгой мертвых», чем-то запредельным, чужим и изощренным. Хотя вам-то так не покажется.

Мышкой она пахла, крошкой-грызуном. Пахла девушкой с хорошим здоровьем. Пальцы ее всегда железом пахли. Всегда имелся на ней трудноперевариваемый, но по-своему прекрасный хор из запахов разных уходовых средств. Она пользовалась всякой модненькой веганской (хотя бургеры уважала не меньше), гуманной, здоровой косметикой, все время заворачивала в газовые камеры типа лавочек «Лаш», обмазывалась лосьонами, бальзамами для губ, кремами, так что становилась будто египетская царевна, умащенная маслами.

Из этой же пахучей лавочки у нее были духи, наоборот степенно-европейские, бодренько-цитрусовые, с говорящим названием «Папин сад».

Ой, Фрейд бы посмеялся, его-то небось веселило, как мы от себя бежим, но к себе прибегаем.

В постели я любил припадать к ее виску, ключичной впадинке, сгибу локтя, внутренней стороне бедра – к всегда чуточку влажной, нежной, источающей больше всего ароматов коже.

Ой, да я ее любил, я весь дрожал от любви, вылизывая ее с головы до ног. И тогда она пахла мной.

За сколько там месяцев я умудрился расхуярить себе все счастье? Ну, может за четыре, за пять – максимум.

Я ее мучил. Я ее обманывал. И я, сам того не понимая, следовал за своим отцом туда, где от любви остается одна боль, никакого волшебства, никаких соплей – одни синяки на ее запястьях.

Началось все с того, что я понял: мне нужен от нее ребенок.

Во-первых, конечно, я хотел привязать ее к себе. Мне казалось, что она в любой момент ускользнет, хотя, и это, бля, было иронично, именно в то время Одетт не хотела исчезать и прятаться, она хотела меня.

А я, да, все попортил.

Мне казалось, если она родит от меня, то всегда будет моей, пусть даже мы расстанемся.

Мне казалось, она захочет за меня замуж.

Мне казалось, она будет нуждаться во мне.

Короче, лучше сразу перейти к тому, что там во-вторых. Я остался один. То есть на родине у меня были родичи, даже много, но только семейные связи у нас совсем расклеились, и я чувствовал себя астероидом, наворачивающим круги вокруг какой-нибудь хрупкой планетки. Я был одинок, но где-то неподалеку сверкало то, что мне нужно.

И, конечно, я думал о своей смерти. У моих родителей по могилке, и мое время тоже идет. Теперь уже никаких промежуточных звеньев между мной и землей.

Мне нужен был тот, кто меня сожрет, когда придет мой час, и все такое. Наследник рода залупиных королей.

Я так боялся смерти, что потянуло меня созидать, значит, жизнь.

Чего я только не делал – сначала прокалывал презервативы, потом крал ее таблетки, бля, поставила бы спираль – вытащил бы у нее спираль, честное слово.

Ничего не работало, Одетт тщательно проверяла резиновые изделия (иногда и ебаться уже не хотелось, как тщательно), тут же бежала за таблетками в аптеку и в конце концов закатывала мне оглушительные скандалы.

– Ну я хочу ребенка! Хочу! Что я могу сделать, если ты меня не слушаешь?

– Ты что, не понимаешь, что про ребенка ты вообще ничего не решаешь? Вообще. Никогда.

Ну и я тогда думал, поди запру тебя на какой-нибудь квартирке, посмотрим, как запоешь.

Но мне становилось стыдно, ой, души немножко осталось, если стыдно становится, это всегда благо – краснеть и болеть сердцем за то, что делаешь, за то, про что думаешь.

Одетт все время жаловалась на свою аспирантуру, что ей там не нравится, что она ожидала большей свободы творчества, что Фред – мудак и Уилл – мудак тоже, а Элис – самая большая сука во Вселенной.

– Ну так забей на это. Сиди дома и занимайся роботами. Делай самодельных, прославишься как изобретательница, а не просто твое имя будет стоять в каком-нибудь гранте. Роди мне ребенка.

– Ты вообще понимаешь, что эти вещи не связаны между собой никак, Боренька?

Она меня как будто немножко жалела. Не то понимала, чего это я так двинулся, хотя бы в каком-то там аспекте, не то что-то свое выдумала.

– Ты хочешь быть со мной или что? – спросил я как-то вечером. Одетт сидела в кресле перед теликом, вытянув загорелые ноги. Мы пересматривали пятую часть «Гарри Поттера». Одетт загребла побольше сырного попкорна, облизала пальцы и тут же потянулась за влажной салфеткой, не переводя взгляд на меня.

– Что?

– Ты будешь со мной?

– Буду, Боренька.

– Ты меня вообще слушаешь?

– Да.

И тут я взял ее за волосы, потянул к себе, зная, что причиняю ей боль. Тогда Одетт поцеловала меня и, я знал, сделала это из страха. Вот так все было, просто и буднично. Не грохнуло зловещей музыкой, я не сказал ничего злодейского, я не угрожал ей, но я сделал ей больно и по-настоящему ее испугал.

Так все худшее в жизни и сотворяется, ой, боже, безо всяких там театральных эффектов.

Но, еб ее мать, я почти ненавидел Одетт в те дни. Вроде и покаяться бы, а когда думаю об этом, все равно обида какая-то есть, даже горькая все еще.

Ой, одно хорошо, что себя ненавидел еще больше.

Короче, наши скандалы не отличались такой ожесточенностью, как моя ругань с Модести. Они были оглушительными, это да, мы шумели, швыряли вещи, и в то же время, когда все становилось слишком уж опасным, Одетт легко переводила ругань в шутку или в секс.

Секс был охуительнейший, надо сказать. Она мне никогда так не отдавалась, как из страха.

В сознании человека, в памяти, оно все сложно устроено, по полочкам не разложишь, в каталоги не заключишь. Вот мне плохо от того, что я ее пугал, от того, что больно ей мог сделать, от того, что я ее мучил.

А с другой стороны, ебать ее было сладко, и тихой-тихой, ласковой она почаще была.

Ненавидишь себя и жалеешь.

Клянешься, что больше никогда, что больше ни разу, а потом вспоминаешь, какой кайф дает власть над существом беззащитным и так приятно, притягательно пахнущим.

Но все-таки, и тут я говорю твердо как никогда, отношения эти были с ядом, они нас обоих убивали. Я не хотел становиться монстром, пусть даже оно иногда и приятно. Ой, а где в мире одно только горе, везде причудливо все с радостью смешалось.

В общем, таким я стал, и хотя у нас были прекрасно и пронзительно нежные ночи, дни стали просто пиздец.

Так что я на самом деле не удивился, когда Одетт сказала:

– Боря, мы должны обсудить кое-что.

Все вариации моего имени она обычно выговаривала очень старательно, с восторгом только выучившей слово малышки, а тут вдруг бросила походя.

Она пришла ко мне вся блестящая от капель дождя, на ее пальтишке, на волосах, под ярким электрическим освещением они превратились в сверкающих светлячков.

Октябрь был, но непривычно холодный, и дождей, словно в декабре. Осень как-то преждевременно нырнула в зиму. В Лос-Анджелесе я привык к тому, что дожди заменяют снег, и теперь непроизвольно у меня в голове зажигались новогодние огонечки. Настроение было прям прекрасное, сам себя обманывал. Я начал отряхивать ее.

– Вся мокрая, пошли чай пить.

– Нет, Боря, я ненадолго. Совсем.

Ну, тут я прям напрягся, конечно. За окном уже было темно, и это как-то идеально совпало со взглядом Одетт. Она сказала:

– Боренька, отпусти меня.

– Чего? Ты что имеешь в виду?

Было у меня даже какое-то любопытство, желание разгадать ее, как кроссворд. Я никак не мог поверить, что все очень просто.

– Я не могу с тобой быть. Ты меня понимаешь?

Она плакала, и, я знал, вовсе не от страха.

– Это еще почему?

Я ничего не понимал, чесал в затылке так тупорыло, потом втянул ее за руку в квартиру, закрыл дверь.

– Не трогай меня!

Она стояла, обхватив себя руками. Маленькая-маленькая, темноглазая, с длинными, как у куколки, ресницами. Мне стало ее ужасно жаль, я протянул руку, чтобы погладить Одетт по щеке, но она отпрянула от меня как от прокаженного.

– Ты – наркоман! – выплюнула она.