Дария Беляева – МОЙ ДОМ, НАШ САД (страница 53)

— Ну, тут мы плавно переходим к вопросу номер три. А мы — нет. Всю магию мы получили от него. Как и вы. Он сильнее нас. Мы колдуем только потому, что когда-то он этого захотел. Поэтому нет, мы не сильнее него. И нет, мы не знаем, как отсюда выбраться без его ведома. Он сам замыкал это место так, чтобы сюда нельзя было попасть снаружи и отсюда нельзя было выбраться изнутри. Мы ему только помогали.

Мы снова молчим. Я знаю эту историю в чуть более развернутом виде, поэтому вопросы мне в голову не идут. Мои друзья же наоборот знают ее настолько обрывочно, что сложно сообразить, о чем еще можно спросить.

— Кстати, для меня остается загадкой, — задумчиво говорит Галахад. — Что случилось с Мордредом.

— Ну, чокнулся.

— Да, спасибо, Кэй, — кивает Галахад. — Но я имел в виду, что мне не хватает более развернутой версии произошедшего.

— Ну, плохо ему стало, и он взбесился, и чуть не убил вас, и усыпил нас, потому что тяжко ему в детстве было. Травма как бы.

— Спасибо, Кэй, — с нажимом повторяет Галахад. Гвиневра некоторое время сохраняет абсолютное спокойствие, и я почти уверена — она не признается им в том, в чем призналась мне. Гвиневра смотрит на Галахада и Ланселота со злостью и любопытством, как и мы все, и ее взгляд ничем не отличается от взгляда Морганы. Я абсолютно уверена, что она сможет скрыть свои мысли, сможет солгать. Поэтому для меня ее слова оказываются полной неожиданностью:

— Это я виновата. Не во всем, потому что вы виноваты намного больше, и я не чувствую себя плохо из-за того, что сделала. Потому что если бы вы не врали нам все это время, все было бы в порядке.

— И эта долгая прелюдия нужна для…

— Для того, чтобы сказать, что я пыталась отсюда выбраться. И я пробовала заклинание. Оно должно было открыть то, что заперто. Я улучшила заклинание для того, чтобы отпирать двери, и…

— И ты у нас, несомненно, маленький гений, — рычит Ланселот. И совершенно неожиданно, даже более, чем ее признание, Гвиневре изменяет обычное достоинство. Она взвизгивает совершенно не своим голосом:

— Не смей говорить со мной так, как будто я виновата! Вы лгали нам все это время! Вы держали нас здесь против воли! Я догадывалась, но я и понятия не имела, что все настолько глупо и мелочно. Трое мальчишек, которые просто не смогли смириться с миром, какой он есть и решили сбежать от него. Не только он сумасшедший — вы все сумасшедшие.

Мне хочется поправить ее и сказать: мы все сумасшедшие, но я молчу. Часть меня согласна с Гвиневрой, а часть все еще любит этих людей, это место. Это мой дом, и я столько раз просыпалась и засыпала здесь, что мне даже немного страшно думать о том, что мир за пределами школы существует всерьез. Я люблю цветы в нашем саду, пыльный, пахнущий старой тканью и нагретый солнцем чердак, свою комнату, пропитанную томным, летним запахом земли и растений, своих друзей, своих взрослых, заменивших мне родителей.

Мордреда.

Его имя вспыхивает болезненной искрой в моей голове, и я ощущаю почти физическую боль внутри. И моя любовь, тепло, которым была наполнена моя жизнь, все гаснет. Мне становится зло и очень одиноко.

Гвиневра кричит, и я понимаю, что прежде ни разу не слышала даже, чтобы она просто повысила голос достаточно надолго, чтобы это можно было назвать руганью.

— Вы лгали нам, и могли смотреть нам в глаза и говорить, что делаете все для нас! Вы использовали нас! Вы растили нас как щенков! Вы правда считали нас такими идиотами? Думали, мы верим вам безоговорочно?!

Вот это, кстати, получилось весьма обидно, потому что я верила взрослым безоговорочно, по крайней мере, до последнего времени.

— Почему? Почему вы сделали это? Как вы могли с нами так поступить?! Давайте! Это же самый главный вопрос! Какого черта вы нас похитили?! Какого черта вы лишили нас той жизни, которая нам принадлежала?!

Галахад поднимает руку, и Гвиневра замолкает, явно против воли. Ланселот бьет Галахада по руке.

— Не мешай ей. Она права.

Но Гвиневра не продолжает свою пламенную речь. Она густо краснеет и смотрит в пол.

— Ты правда думаешь, что мы забрали вас от любящих родителей, из теплого дома и привезли сюда? Нет, Гвиневра. Мы долго искали детей, которым нечего терять. Мы не хотели лишать вас любви родителей, дома и будущего. У вас ничего этого не было. А мы дали вам волшебство.

— Волшебство не может заменить всего, что там, снаружи, — мрачно говорит Ниветта. — И, кстати, Гвиневра спросила: почему вы это сделали? Думаю она имела в виду не то, как вы себя оправдываете, а то, зачем вообще вы…

И совершенно неожиданно Галахад почти шипит:

— Потому что нас пугает мир! Потому что он всегда нас пугал! Потому что мы были идиоты, так и не сумевшие приспособиться к тому, что увидели, когда вышли из той больницы. Мы дрожали от страха при мысли о том, что нам придется быть частью этого мира. И мы были одиноки. И мы думали, что можем хоть что-нибудь изменить! Вы правда думаете, что мы не понимаем, какого дурака сваляли?

— Мордред не понимает, — напоминает Ланселот. — Да, мы поступили с вами хреново. Очень хреново. И мы вам врали. Мы были плохой заменой родителям.

— Но вы были хорошей заменой родителям, — тихо говорю я, и Кэй, как будто он один услышал, кивает.

— И мы вас любим, — добавляет Кэй. — Хотя вы ужасные мудаки.

— Вы поступили с нами непростительно, — говорит Гвиневра.

— И как мы теперь можем вам верить? — спрашивает Моргана.

— Отлично. Мнения разделились. Вы вправе злиться, но давайте все вместе подумаем, как нам жить дальше. Или, лучше сказать, как нам выжить.

— Выбраться, — говорит Гвиневра.

— Да, выбраться, — кивает Ланселот. Я смотрю на стену, испещренную цветами всех известных мне видов, и вспоминаю дракона, огромного, зубастого и сплетенного из цветов. Я думаю: выбраться невозможно. Я думаю: он может все.

И мы не знаем, сколько у нас времени. Он легко освободится, он придет за нами. Я обхватываю себя руками, обнимаю себя как можно крепче, и осознаю, что только собственные прикосновения мне сейчас приятны. Нет, не приятны — выносимы.

— Я не думаю, что я надолго его задержала. Скорее всего он уже освободился.

Если только он не мертв. Меня снова прошивает страхом, но на этот раз совсем другого рода. Я чувствую себя так, будто со всех сторон на меня давит что-то невидимое, и дышать очень трудно. Любая мысль отдается болью и страхом, как будто есть только боль и страх.

— Да, — говорит Галахад. — И он с нами играет. Если бы он хотел убить нас быстро, это не составило бы ему труда. Даже на расстоянии.

— Вы говорите так, как будто нет ничего сильнее его магии.

— Ты нас вообще слушала? Он и есть магия, — говорит Ланселот. — Но мы попробуем сбежать.

— Вы же говорили, что не знаете, как.

— А мы и не знаем. Поэтому я и сказал, что попробуем, а не сбежим. Вы вообще не пытаетесь слушать, а? Он все-таки не бог. Если бы он все мог сам, мы бы ему не были нужны.

И я вижу, как Галахад толкает Ланселота в бок, как будто Ланселот забыл о чем-то важном. Например о том, что именно этот человек спас их. И он же — едва их не убил.

— Словом, мы можем успеть инвертировать то, что мы делали. Мы с Галахадом примерно помним, что именно. Образы, слова. Если вы нам поможете, у нас есть шанс.

Да какой в этом смысл, думаю я. Но все лучше, чем погибнуть даже не попытавшись бороться.

— У тебя падение морали, мышонок? — спрашивает Моргана. Я вздрагиваю от ее обращения и понимаю, что всего лишь часа оказалось достаточно, чтобы вывести, выбелить, выскоблить всю нежность, которую в слово "мышонок" вкладывала Моргана и всю любовь, которую я испытывала к этому глупому, детскому обращению.

— Да, — говорю я. — Вроде того.

И тогда Моргана берет меня за руку, очень осторожно, переплетает наши пальцы.

— Давай выберемся отсюда, доедем до Эдинбурга и круто напьемся?

От этой дурацкой фразы мне становится неизмеримо легче, как будто Моргана говорит о том, что здесь не закончатся наши жизни, и что в большом мире она не бросит меня.

— А пока, Вивиана, давай-ка ты нам поможешь. В конце концов, ты всегда на втором месте после Гвиневры, но Гвиневра дисквалифицируется из-за ее личности. Так что ты — наша надежда. Давай.

Галахад и Ланселот что-то шумно объясняют Гвиневре и Ниветте, Гарет и Кэй переглядываются. Все звуки будто проходят мимо меня, я воспринимаю их, как поток, который несется в сторону, а я остаюсь на берегу, и не могу войти в него, даже ноги не могу намочить. Мне кажется, будто течение тут же унесет меня.

Я даю себе хлесткую пощечину, такую громкую, что все оборачиваются ко мне.

— О, — говорит Гарет. — Круть. Вивиана тоже чокнулась.

Я делаю несколько неловких шагов по направлению ко взрослым. Моргана сжимает мою руку, идет за мной.

— Извините пожалуйста, — говорю я так, будто решила уточнить задание. — Я прослушала, что нужно делать.

Ланселот оборачивается ко мне резко, рявкает:

— А у нас по-твоему много времени, чтобы повторять всю эту хрень по десять раз?!

А потом он замолкает и, уже спокойнее, говорит:

— Ладно. Смысл в том, что мы выйдем в гостиную, туда, где десять лет назад помогали Мордреду запечатать это место. Изначально посыл заключался в том, чтобы изъять его из мира. Не закрыть.

— Так вот почему не сработало, — с досадой говорит Гвиневра.

— Да, — кивает Галахад. — И не напоминай нам об этом. Мордред вообще-то наш друг.