Дария Беляева – МОЙ ДОМ, НАШ САД (страница 51)

Я начинаю трястись и колотить по крышке что есть силы, рыдаю, и Гвиневра в моей голове рявкает, но ее голос все равно кажется тише, чем прежде:

— Вспомни умную мысль, которая у тебя только что была!

— О том, что я бесполезная дура?

— Об этом подумаешь потом, хотя, безусловно, это правда. Что такое магия?

— Это боль.

— Твоя лучшая подруга, свет твоей жалкой жизни, сдохнет, если ты не соберешься прямо сейчас, — говорит Гвиневра с должной степенью безжалостности, вызывая у меня поток слез еще более бурный, чем прежде.

— Или ты хочешь этого? — спрашивает Гвиневра.

И тогда я издаю визг, который, вероятно, мог бы и мертвого разбудить, от него вылетают стекла в окнах, но главное, разлетается на осколки, мелкие, брызгающие вверх, как салют, хрусталь. Я не думала ни о каких заклинаниях, не делала особых жестов, не использовала никакого реквизита из фэнтези. Мне просто было больно.

Я ловлю Моргану, мое намерение состоит в том, чтобы не дать ей упасть, но мы падаем обе. Глаза у Морганы закрыты, она бледна. И я думаю о том, что в сказках мне полагается быть принцем и поцеловать ее. Я не принц, я даже не принцесса, но если я и хотела когда-нибудь и чего-нибудь достаточно сильно, так это освободить ее. Когда я касаюсь ее губ, сначала холодных, а затем теплеющих, она открывает глаза. Я слышу над ухом голос Кэя:

— Я думаю, она и так бы проснулась. Ну, есть у меня такое подозрение.

Он добавляет:

— Но я не уверен.

Моргана обнимает меня. Крепко, почти больно, вцепляется в меня, как кошка, так что мне становится тяжело дышать. Глаза у нее дикие, синие и злые. Она шипит:

— Почему так долго?!

— Прости, — отвечаю я.

— Да все нормально, — говорит Ниветта. — Мы здесь всего лишь едва не умерли.

Я оборачиваюсь к ним. Они стоят, бледные настолько, что почти сияют. Мы с Морганой протягиваем им руки, одновременно, и они кидаются к нам. Мы обнимаемся, и все события последних пары-тройки часов перестают для меня существовать. Это мои друзья, они здесь, они живые и теплые.

— Эй, Гарет, Гвиневра, хотите обниматься?

— Нет, Кэй.

— Я хочу!

— Фу, Кэй, ты не спросил нас, — шипит Моргана. — Мы не хотим обниматься с Гаретом.

Гвиневра и Гарет стоят чуть в стороне от нас.

— Почему ты так долго? — спрашивает Гарет. Я благодарна Гвиневре за то, что она молчит.

— И почему ты одета, как викторианская барби?

— И почему ты…

Моргана видит пятно крови на моем платье, говорит:

— Так, все, заткнулись. Выпустили, и хватит с вас.

Я спрашиваю:

— А где взрослые?

— Один сошел с ума, — говорит Гвиневра.

— Два осталось, — смеется Моргана. А потом лицо у нее вдруг белеет еще сильнее, становится и вовсе как снег.

— Гребаный больной ублюдок! — взвизгивает она.

— О, — говорит Гвиневра. — До тебя дошло.

— Заткнись! — рявкает Ниветта с неожиданной злостью, а потом трогает меня за плечо, очень мягко и указывает в конец длинного зала. Сначала я в который за это время раз думаю, что сошла с ума.

Это было бы логично.

Стена оплетена цветами, как балконы бывают увиты плющом. Зрелище это безусловно красивое, тут и там выглядывают разноцветные лепестки, сплетены в единое полотно сотни стеблей, одуряюще пахнет свежестью зелени и смешивающимся друг с другом запахом роз, орхидей, ландышей, гвоздик, и еще сотен цветов горящих сотнями цветов.

Далеко не сразу я замечаю в этой цветочной оргии, сплетении всего и вся, Ланселота и Галахада. Цветы оплетают их так, что почти ничего не видно. Лепестки, стебли и листья обрызганы кровью. Я встаю, подхожу ближе.

Я вижу, что роза выходит из глотки Галахада, как забавный и ужасающий в одно и то же время галстук-бабочка. Кровь капает вниз, соединяясь с уже натекшей на полу лужицей.

Ланселот висит рядом, так же распятый на этой живой изгороди. Под его рваной рубашкой, под кожей, струятся тернии. Они движутся от живота вперед и вверх, к груди. И я вижу, что они шевелятся, прорывая кожу в нескольких местах. А это может значить только одно — Ланселот еще жив.

Я делаю шаг к нему, неловкий и несмелый, но меня опережает Гвиневра.

— Что вы стоите? — выкрикивает она с неожиданной для себя горячностью, а потом прямо голыми руками, безо всякой магии, начинает отдирать стебли друг от друга, чтобы освободить Ланселота.

Мы некоторое время просто смотрим. Я все еще не уверена, что эти цветы не оплетут таким же образом и нас. В конце концов, в моей памяти еще жив дракон, состоящий из них, и я вижу пробивающую горло Галахада розу.

А еще я ужасно зла на взрослых. Они лгали нам, это раз. Они не смогли нас защитить, это два. Мысль о том, что я была бы рада, злорадно рада, если бы они умерли, подгоняет меня вцепиться в цветы. Я тоже кидаюсь освобождать Ланселота, а следом за мной и остальные. Все, кроме Морганы. Она с ожесточением рвет розы, оплетающие Галахада, ранит себе руки, шепчет:

— Сука! Сука!

И я даже не понимаю, к кому именно она обращается. Галахад, думаю я, абсолютно точно мертв. И был мертв очень давно. А вот Ланселот еще дышит. И цветы впиваются в него очень крепко, мешая нам пятерым его освобождать.

Моргана же старается сама, и у нее получается раньше. Галахад падает на пол, совершенно бесчувственный. Моргана выдергивает розу из его горла, прижимает руку ко рту. И я вижу, впервые за много-много лет, как Моргана плачет, яростно утирая злые слезы.

— Урод! — визжит она. — Вставай же! Вставай! Ты мне сейчас так нужен!

Она с ожесточением бьет его по груди, и неожиданно Галахад открывает глаза. Я едва подавляю в себе желание завизжать, он будто кадр из фильма ужасов. Его горло пробито, и я вижу бледную кость или трахею, и что-то еще такое же неподходящее для наблюдения.

— Галахад! — Моргана еще раз прижимает руку ко рту, а потом бьет его по щеке.

Он аккуратно перехватывает ее руку, затем сплевывает в алую лужицу кровь.

— О, — говорит он. — Ты не представляешь, как я рад тебя видеть.

— Заткнись! Я думала, что ты умер.

— Я умер достаточно давно и не вполне жив по сей день, так что не думаю, что растения представляют для меня такую уж опасность. В отличии от Ланселота.

Галахад поднимается, самым забавным образом едва не поскользнувшись на крови, отстраняет меня, а потом и Ниветту, Кэя и Гарета. Гвиневра же вцепляется в цветы мертвой хваткой и с ожесточением рвет их. Я вижу, что два ее ногтя уже сломаны, и из-под них струится кровь.

Галахад прикасается к Ланселоту, там где сплетение терний образует узел под его кожей, и я слышу, как Ланселот орет. От страха я даже падаю прямо в лужу крови. Что, если подумать, является большой удачей. По крайней мере, вся юбка платья станет грязной, и кровь на ней не будет так уж бросаться в глаза. Я чувствую, как к горлу снова подкатывает тошнота от одних только воспоминаний о том, что было в ванной.

Ланселот орет громко, почти воет. Ниветта зажимает уши, Гарет начинает раскачиваться, мы с Морганой переглядываемся, Кэй подходит поближе, и только Гвиневра остается совершенно неподвижной.

Галахад голыми руками проникает под кожу Ланселота, хватает узел и начинает вытягивать тернии так, как вытягивают, наверное, кишки.

— У меня есть подозрение, — говорит он спокойным, деловым тоном. — Что все будет в порядке.

— У меня есть подозрение, — говорит Кэй. — Что мы сдохнем все.

— Не обобщай, Кэй, дорогой, я имею в виду конкретно данную минуту и конкретно Ланселота.

Стебли выходят из его груди неохотно, шипы отдираются с мясом. Я зажимаю себе рот. Галахад же работает без какого бы то ни было напряжения, без волнения, как будто ему каждый день случается вытаскивать терновник из своих друзей.

Ланселот, в конце концов, срывает голос.

Галахад отбрасывает последний из стеблей в сторону, говорит:

— Если бы не я, они, вероятно, достали бы до сердца. Впрочем, лучше благодарить Вивиану.

— Лучше благодарить Гвиневру, — говорю я. — Это она меня привела. Без нее я бы не успела.