Дария Беляева – МОЙ ДОМ, НАШ САД (страница 42)

— Ну больше мы точно не унесем, — говорит Номер Двенадцать.

Тогда Номер Девятнадцать медленно подходит к стойке за которой стоит продавец, щелчком скидывает с нее монетку.

— Блин! Ты слышала! Звон! Это монетка упала! Сама собой!

И когда продавец нагибается, Номер Четыре и Номер Двенадцать выбегают наружу. Номер Девятнадцать остается. Он некоторое время смотрит на продавца, который ошалело глядит на закрывающуюся дверь. Лицо у него такое, будто он решает простую задачку, но — на ответственной контрольной.

Наконец, Номер Девятнадцать, не обращая внимания на вопли продавца в трубку о призраках, тоже выходит.

Он раздумывал, понимаю я, не убить ли его.

Мальчики прячут сладости под больничные рубашки и бегут так, будто за ними гонятся. Они проносятся мимо перед одинаковыми низенькими домиками, где горит теплый свет, бликуют телевизоры, разговаривают люди. В городке две улицы, небольшие, но широкие, и здесь, совершенно точно, все друг друга знают.

Мальчики бегут мимо закрытых на ночь магазинов, полосатых вывесок двух парикмахерских, одной аптеки с выключенной неоновой подсветкой. Они бегут дальше и дальше от места, где им могли бы помочь. Наконец, они съезжают вниз по оврагу, к пересохшей речушке, от которой осталась одна только масляная грязь, и залезают внутрь железной трубы, которая когда-то обуздывала течение, теперь совершенно прекратившееся.

Внутри едва хватает места для них троих. и все же это иллюзия дома. Я сажусь рядом с трубой, заглядывая внутрь. Грязь меня не пачкает. Вокруг много мусора, оставленного выпивающими тут подростками — пустые и разбитые бутылки, упаковки из-под чипсов.

Мальчики раскладывают свои нехитрые сокровища, глаза у них ужасно голодные. Они одновременно начинают шуршать яркими пластиковыми упаковками.

— Ничего в жизни слаще не ел! — говорит Номер Двенадцать, надо сказать крайне невнятно, заталкивая себе в рот шоколад.

— А мне не сладко, — говорит Номер Четыре, но даже он жует печенье очень жадно.

Номер Девятнадцать говорит:

— Это странный вкус.

— Ты ни разу не пробовал сладкого? — с сочувствием спрашивает Номер Четыре.

— Оно не жуется, — говорит Номер Девятнадцать.

— Потому что это жвачка, ее нельзя глотать, а то кишки лопнут. Из нее надо надувать пузыри.

Номер Девятнадцать сплевывает розовый комок жвачки, открывает упаковку леденцов и насыпает себе целую горсть, принимаясь с хрустом жевать. Они уплетают сладости долго и молча.

Когда еда заканчивается, остаются только блестящие фантики, Номер Четыре спрашивает:

— А дальше? Дальше что?

— Пойдем вперед, — говорит Номер Девятнадцать.

Они втроем прижимаются друг к другу, стараясь согреться, они втроем дрожат. Они обнимаются совершенно инстинктивно, чтобы сохранить больше тепла, и движения у них выходят естественными, но выражающими намного большую нежность, чем кажется сначала.

Номер Четыре и Номер Двенадцать вскорости забываются робким, беспокойным сном, иногда их губы кривятся, иногда они издают короткие стоны, или дергаются. Номер Двенадцать лежит между ними неподвижно, его глаза открыты.

Я уже знаю, что эти мальчишки выживут, станут взрослыми мужчинами и волшебниками, оттого мне за них почти не страшно.

Они справятся, думаю я. Бедные малыши, думаю я. Мне хочется протянуть руку и погладить их, но я не могу.

Кулон на груди почти жжется, это начинает приносить дискомфорт, и я вытаскиваю его из-под блузки. Его жар продолжает ощущаться, пусть и менее сильно.

Я смотрю на усыпанное звездами низкое небо, и тут оно вдруг выцветает, как если бы на черную ткань вылили отбеливатель. Оно становится голубоватым и дождливым, утренним. И я вовсе не сижу у пересохшего канала, я стою на опушке леса. И она кажется мне очень и очень знакомой.

— Хочешь орешков? — спрашивает Номер Четыре.

— Нет, — отвечает Номер Девятнадцать.

— А я хочу, — говорит Номер Двенадцать. — Так это чего? Это наш дом? Как ты и сказал? Здесь мы будем жить? Ну, пока не очень здорово. Какая-то заброшка.

Я нахожу взглядом мальчиков, а потом слежу за тем, куда обращены их глаза. Дыхание у меня перехватывает почти болезненно. Передо мной, посреди леса, стоит заброшенное здание в викторианском стиле, с высокими фронтонами, просторными, каменными балконами, декоративными башенками и арками окон на первом этаже. Здание почти заросло травой, стекла выбиты, дерево подгнило, и дом потерял всякий товарный вид. Такой старый, думаю я, и все же он невероятно узнаваем.

Это наша школа. Наш дом. Совершенно заброшенный.

Я чувствую, как он плывет мир у меня перед глазами. Ниветта говорила: когда мозг не понимает, что происходит, он начинает смеяться.

И я начинаю смеяться.

Смеюсь я долго, истерически и взахлеб. Меня никто не слышит, и это хорошо. В груди у меня что-то колется, противно и тяжело, это почти заставляет меня ко всему прочему и заплакать. Но в целом — в целом-то все очень смешно. Мальчишки осматривают дом снаружи, лазают по двору, заглядывают в окно, только Номер Девятнадцать ковыряет носком новенького, видимо, украденного кроссовка землю под ногами.

— Пойдем внутрь, — наконец говорит он. — Там теперь наш дом.

— Дом, — эхом отзываются Номер Девятнадцать и Номер Четыре. Дверь рассохшаяся, она скрипит при попытке ее открыть и совершенно не поддается. Они тянут втроем, зрелище комичное, как в фильме для семейного просмотра. Еще большую нелепость сцене придает их одежда, подобранная не по цвету и не по размеру, какие-то длинные свитера, короткие джинсы. Подошвы кроссовок Номера Двенадцать светятся зеленым, когда он слишком сильно упирается ногами в землю, продолжая тянуть дверь. Наконец, она поддается, и навстречу мальчишкам и мне вылетает залп пыли.

Мы заходим внутрь, где местами ужасно темно, потому что целые стекла так запылены, что едва пропускают тусклое солнце, а местами светло, там где окна выбиты, и бесконечная пыль танцует в столпах бледного света.

Я узнаю мой дом. Я будто попала в далекое будущее, где он заброшен и пуст. Я знаю, что если пройти через холл, в коридор, то там будет моя комната. Я не могу удержаться от соблазна. Под моими шагами не скрипят половицы, а вот мальчишки за моей спиной вырывают из досок почти хрипы. Они шумно чихают, смеются, решают, где складывать свои припасы, бегут на второй этаж. И я понимаю, сколько для них значит дом, что для них есть дом.

Я бесшумно прохожу по темному запыленному коридору, белые стены черны от пыли, пахнет старой тканью, старой штукатуркой, засохшими цветами и еще чем-то особенным, чего я никогда в жизни не чувствовала. Я прохожу сквозь закрытую дверь и прижимаю руку ко рту. Это определенно моя комната, ее планировка, привычная мне с детства, мое окно. Только сейчас здесь нет вовсе никакой мебели, только кучу прошлогодних листьев, пахнущих осенними праздниками и смертью, намело сквозь разбитое окно. По треснувшей раме путешествуют муравьи. И вижу я вовсе не кусты жасмина, а разросшуюся до неприличия траву с мелкими, полевыми цветками, пятнающими ее. Я смотрю на то, что станет в будущем моей комнатой, узнавая и не узнавая, и ничего не понимаю. Будто какая-то часть у меня внутри отключена, а аварийные двигатели не хотят работать. Так уже было однажды, с полгода назад, когда на садовую дорожку вылезли жирные, блестящие дождевые черви, и я обходила их как могла, но в какой-то момент я специально, отклонившись от своей траектории, опустила ногу туда, где, как мне казалось, был червячок. Если честно, я даже не совсем уверена, что он там был, а не просто почудился мне, но мое намерение совершенно определенно было дурным. Я ощущала себя убийцей и чудовищем весь день, и как только мне становилось лучше, я ненавидела себя за это, ведь сегодня я раздавила червяка, почувствовала безразличие, а завтра могла, к примеру, зарезать Кэя. Как только мне стало чуть лучше, я поняла, что это бредовая предпосылка, однако тогда во мне тоже отключилось что-то важное, мне было только страшно от себя и стыдно. Я ни о чем не могла думать.

Сейчас мне стало так и в то же время как-то по-другому, и я не могу понять, как.

Я выхожу, как и пришла, сквозь дверь, обратно в холл. Мальчишек там уже нет. Я слышу их голоса на чердаке, поднимаюсь привычной дорогой по столь непривычному месту. Я ожидала увидеть пыльное, еще более грязное и заброшенное, чем в наше время помещение, однако когда я вхожу туда, то вижу вполне обжитый, относительно чистый чердак. Я понимаю, что снова переместилась в этом бесконечном водовороте воспоминаний. За маленьким окошком темно, и на чердак проникает свет полной луны. Мальчишки сидят втроем. У них три старые подушки в дырявых наволочках и одно одеяло на всех. Среди вещей и вещичек, оставшихся, видимо, от предыдущих хозяев: каких-то старых игрушек, одежды, украшений, обосновались нехитрые пожитки Номера Девятнадцать и его друзей. В основном, это еда, украденная из супермаркета, три разноцветные зубные щетки с динозаврами и шестилитровая пластиковая бутылка воды. Номер Девятнадцать листает черную тетрадь, ту самую, которую мы нашли на этом же чердаке только много лет спустя.

— Как ты ее достал? — спрашивает Номер Двенадцать, заглядывая внутрь.

— Я смог достать только одну, — говорит Номер Девятнадцать. — Это пока сложно. Ты как бы путешествуешь сквозь пространство, берешь ее оттуда, и она оказывается здесь, в твоей настоящей руке. Сложно объяснить.