Дария Беляева – МОЙ ДОМ, НАШ САД (страница 44)

— Мы с друзьями выросли сами по себе. Никто за нами не смотрел, никто нас не защищал, не учил, не любил там, — говорит Ланселот. — И мы особо не любим мир. Держу пари, ты меня понимаешь, татуированный мужик.

— Ага, — кивает бармен, а потом говорит странным, откровенным тоном. — Меня мама не любила.

— Меня любили и мама, и папа. Только недолго.

— Умерли?

— Нет. Это я для них умер. Но не суть. В общем, мои друзья хотят изменить мир. Они хотят сделать его идеальным. Ну не херня ли?

— Херня, — соглашается бармен. — А идеальным, это как?

— Как в книжках и фильмах, просекаешь?

— Не особо, — говорит бармен.

— Понимаю тебя. И я тоже. Что бы ты на моем месте делал? Прикончил ублюдков?

— Ну нет, наверное.

— Еще виски, тогда.

Осушив третью порцию, Ланселот говорит:

— Может так и лучше будет. Мир бывает дерьмовым местом, я видел его таким. Но теперь я всемогущ. Я лучше бога, потому что я не только все могу, я еще и существую. Если я захочу достаточно сильно, я смогу запустить этот стакан в космос. Или твою башку. Я бы тоже мог сделать что-то великое.

— Я тебя не понимаю, парень. Твои друзья хотят что-то исправить, изменить, а ты тут ноешь.

— Лады, — говорит Ланселот. — Зайдем с другой стороны, брат. Что там было про то, стоит ли весь мир слезинки ребенка?

— Хм, — тянет бармен. Ланселот вдумчиво кивает.

— Вот-вот. Короче, сколько долбанутой хрени можно сделать, если веришь в результат? Очень много.

Ланселот некоторое время глядит в пустой стакан, ожидая ответа, а потом махает рукой:

— А и неважно, — и выражение лица у него такое мальчишеское, обиженное и одинокое. В этот момент бармен, будто очнувшись ото сна, мотает головой, а потом резко хватает Ланселота за воротник куртки:

— Ты как меня назвал, щенок?

— Когда? — спрашивает Ланселот, оскалившись.

— Все это время! — рычит бармен, видимо, больше злясь на себя самого и не понимая, почему он терпел подобное хамство.

Ланселот улыбается шире, его оскал становится предвкушающим и блестящим. Я зажмуриваюсь, ожидая что бармен приложит Ланселота головой о стойку, но затем любопытство заставляет меня открыть глаза.

И я вижу Галахада. На нем скромная одежда, он бледный, под глазами у него синяки, больше всего он напоминает студента-медика. У него тот же кроткий взгляд, что и сейчас. И в помещении, где он стоит, Галахад выглядит так, будто зашел сюда случайно. Стены, выкрашенные в алый, висящие на крючках наручники и плетки, кнуты и кляпы, кровать с атласными простынями, девица в латексных перчатках и кружевных трусах.

Она говорит:

— Как всегда, милый? — в голосе у нее предвкушение.

— Да, — кивает Галахад. — Разумеется.

Она подходит к нему ближе. У нее небольшая, подтянутая грудь с острыми сосками, широкие бедра и длинный шрам на ноге. Густые черные волосы стянуты в высокий хвост кожаной, широкой резинкой.

Галахад говорит:

— Я думаю, это в последний раз, милая.

— Почему? — спрашивает девушка. Галахад гладит ее по щеке, нежно улыбается, потом заламывает ей руку, толкает на кровать.

— Я уезжаю, — говорит Галахад.

— Надолго?

— Вероятнее всего, навсегда.

Галахад прижимает ее к кровати, достает из кармана брюк скальпель и улыбается. Лезвие проходится вдоль шейного позвонка девушки, снимает сначала верхний слой кожи, а потом и мясо, но место того, чтобы вопить от страха и боли, она стонет от удовольствия.

И отчего-то я уверена, что дело не в мазохизме, а в магии. Скальпель ходит вдоль позвонков, обнажая их. Я вижу белые, покрытые кровью косточки, похожие на узор, идущий вдоль спины. Галахад целует этот узор, и девушка захлебывается наслаждением, а Галахад царапает ее бедра, стягивая трусы. Кожа под его поцелуями зарастает, но Галахад снова вскрывает ее скальпелем.

Это не похоже на то, происходило между ним и Морганой, в этом совершенно нет любви, только интерес, анатомический, почти противный интерес патологоанатома к телу.

В какой-то момент Галахад переворачивает девушку на живот.

— Закрой глаза, милая и ни в коем случае не открывай, хорошо? — говорит он.

— А то что? — спрашивает девушка игриво, ее голос хриплый и срывающийся.

— А то я наконец-то тебя накажу.

Галахад завязывает ей глаза, улыбается, любуясь на нее. А потом вскрывает ей живот. Она стонет так, будто он трахает ее, когда Галахад засовывает руку в ее брюшную полость, роется там, вытаскивает орган за органом и любуется. Его глаза полны чего-то вроде зависти. Ее человеческие органы обеспечивают ее тело в полной мере. Улыбка у Галахада хищная, звериная, иногда он принюхивается к запаху крови совсем как животное.

И он неизменно возвращает все органы на место. Наконец, он проводит рукой над ее животом, и края раны сходятся снова. В это время она достигает разрядки, выгибаясь ему навстречу, так что бы податься под его прикосновение.

Галахад щелчком пальцев возвращает простыням и коже девушки чистоту, убирает в карман скальпель и только потом стягивает с нее повязку.

— Не понимаю, — говорит девушка нежным шепотом, пока Галахад целует шрам на ее ноге. — Зачем ты сюда ходишь? Ты ведь никогда не делаешь мне больно.

Ее голос еще не до конца утихает у меня в голове, как я оказываюсь в своей комнате. Все закончилось, думаю я, а потом вижу, что за окном — зима, и моих вещей тут еще нет.

Комната пуста, она как бы лишь скелет комнаты, на который еще не наросло ничего делающего ее моей. Мордред стоит посреди комнаты, его пальцы будто перебирают невидимые струны, и он шепчет что-то ритмичное. На занавесках распускаются цветы, как живые. Они невероятно красивы и невероятно подвижны. Один образ сменяется другим, вот на белом алеют розы, а вот желтеют тюльпаны. Наконец, Мордред, не открывая глаз, останавливает свой выбор на россыпи незабудок. Он улыбается.

— Это будут ее любимые цветы, — говорит он.

Они и стали.

В этот момент дверь со знакомым мне скрипом открывается, заходит Галахад.

— Ты уверен? — спрашивает он. — Пути назад не будет.

— Не будет, — кивает Мордред, глаза он не открывает.

— Ни у кого.

— Это разумеется.

— Ты готов к провалу?

— Я готов ко всему.

Диалог получается такой неловкий, будто говорить на самом деле уже не о чем. Я сажусь на свою кровать, где нет еще постельного белья и слушаю.

— А как же эти дети? — спрашивает Галахад. — Нас лишили семьи и счастья, когда мы были детьми, неужели…

Мордред вскидывает руку.

— У них будет семья. Мы. Это дети, от которых уже отказались. Дети из частной спецшколы. Богатые родители отправляют туда ненужных детей. Лишних, неправильных или больных.

Галахад надолго замолкает. Наконец, Мордред сам спрашивает его:

— Что насчет сыворотки?

— Образцы в лаборатории, можешь посмотреть. Она должна сработать. Если учесть, что в прошлый раз сработали, песок, подорожник и твоя кровь в стакане.

— С тех пор мы заметно выросли.

— Как и наши силы.