Дария Беляева – Марк Антоний (страница 93)

Мне не за что винить Фортуну, ее нежные руки обнимали меня всякий раз, когда я брался за меч.

Однако, есть у меня одна печаль из тех времен. В битве при Фарсале, решающей битве, главной битве всей войны, я командовал левым крылом, и мое влияние на итоговый результат было незначительно.

Я мог бы прославить свое имя еще сильнее, и долго корил судьбу за то, что не успел хорошенько надавать всем люлей на вверенной мне территории. О, жестокая судьба, думал я, почему я не стяжал больше славы в этой великолепной битве.

Узнаешь меня? Мне всегда мало.

Цезарь, благодарный мне за мое удачное прибытие и верную, храбрую службу, сделал меня вторым человеком в государстве. А, поскольку он снова погнался за Помпеем, теперь уже разбитым и разгромленным, скрывшимся на Востоке, я и вовсе стал самым главным человеком в Риме.

И снова оговорюсь, Луций. Ты прекрасно знаешь, почему Цезарь обличил властью именно меня, я не был достаточно умен для того, чтобы пустить в Риме корни. Я вообще никогда и нигде не способен был пустить корни, слишком бестолково и хаотично складывалась моя жизнь.

Но разве тогда я это понял? Нет, я рассудил, что Цезарь доверил мне управление жемчужиной мира, его величайшим сердцем. Я был на вершине, и меня переполняли гордость и счастье.

Великой ошибкой того времени было для меня отождествление власти и славы военной и реальной политики. Разумеется, меня встретили как героя, потому что я был силой. Я был ненасытен, горделив, радостен и совершенно кровожаден. Думаю, это улавливалось.

Даже Цицерон, получивший прощение Цезаря, не спешил со мной ругаться. Этот нервный, но ловкий человечек понимал, что я собой представляю. Он приберег свои обвинения и плевки в мою сторону до более подходящего времени.

Думаю, в конце концов, все бы скатилось к тем же беспорядкам, что уже были, и их пришлось бы купировать грамотным управленцам вроде Лепида. Не сомневаюсь даже, у меня много иллюзий по поводу великолепного Марка Антония, но не на этот счет.

Однако, стоило мне вернуться домой, как меня настигла весть о смерти Куриона.

Помню, мне сказал это сам Лепид. Степенный, скучный и спокойный мужик, весть о смерти от него выслушивать было все равно, что прочесть письмо.

— То есть, как умер? — спросил я. — Как так умер?

И Лепид подробно объяснил мне, как он умер, и что голову его преподнесли нумидийскому царю, как трофей, что касается тела, оно не было ни найдено, ни погребено, ни сожжено.

— Вот ты отморозок, — сказал я Лепиду и ушел.

Начался дождь, и я бродил по пустому Форуму в окружении ликторов, которых это явно не радовало, они промокли и замерзли, но ничего не говорили. Дождь был такой сильный, словно его заранее задумали для этого момента. Смешно, что такие вещи все равно радуют, будто боги смотрят на тебя и устраивают все, как нужно.

Есть ощущение присутствия чего-то или кого-то, кто спланировал сцену и знает лучше.

Первым делом я ощутил именно это: какой чудный дождь, будто сам день как-то связан со мной, с моим внутренним состоянием. Но мое внутреннее состояние при этом было отнюдь не такое трагическое, как ожидается. Я подумал: как здорово, что мы с Курионом успели помириться еще тогда, перед тем, как Цезарь перешел Рубикон. И подумал, что не злюсь на него ни за что, даже тени злости нет.

Но как эта умная голова могла быть принесена какому-то нумидийском царьку, если еще недавно она шутила и смеялась, вот эта самая голова.

И вино, которое мы оба любили в равной мере, Курион заливал именно в эту голову.

Разум не мог принять этот простой факт: то была уже мертвая голова, серая голова, синяя голова. Она не могла говорить, смеяться, и вино выливалось бы из нее, потому что она не соединена с шеей.

Довольно очевидно, правда? Но я не мог себе представить, что голова Куриона могла быть отделена от тела. Думаю, сходные ощущения моя детка, видевшая все прекрасно, испытывала, когда лишили головы Беренику.

Нумидийский царь, думал я, рассматривал эту голову, не знаю, подкидывал ее на коленке, залезал пальцами в рот. А эта голова была неподвижна, и она не сказала:

— Попрошу без фамильярностей, положи-ка меня на место и налей мне выпить.

Нет-нет, голоса Куриона уже не существовало, когда его голова оказалась на золотой тарелке африканского царька.

Лепид сказал, что у Куриона была шанс сбежать, но он устыдился проигранной битвы и не хотел быть трусом.

А я думал: нет, ты не был лучшим воином, и этого стоило ожидать.

Но Курион не был и трусом. И умер он, как человек смелый, как человек, которого не испугаешь. Он ушел правильно, не отступая, не соглашаясь на полумеры.

Мог ли я на его месте поступить так же? Я, привыкший ко всеобщей любви и боящийся поражений, как огня? Да, мог бы. И это моя голова лежала бы на тарелке, а тело осталось быть гнить на жаре.

А Курион недоумевал бы, как так вышло, и почему я не сказал:

— Мужик, положи мою башку на место. Кстати, я есть хочу, дай-ка мне чего-нибудь африканского!

Голова отдельная от тела всегда удивительна. Сколько я видел таких — нельзя пересчитать. Всегда странно от того, как разбивается что-то цельное, и исчезает тело, как некоторая совокупность частей.

Когда человека обезглавили, стоит грустить по телу или по голове?

Я думаю, что по голове. На голове глаза и рот, главное, что участвует в общении. Так что, тело может остаться гнить на жаре, оно вполне анонимно. Лишь голова ценна.

Я только надеялся, что этот дикий нумидийский царек не содрал с головы моего друга Куриона мясо и не съел его. Хотя Курион, конечно, будь он жив потешался бы над такой дикостью.

Но все-таки мне не верилось, скорее, даже не в его смерть (смерть на войне, ее принимаешь в себя и не отпускаешь уже никогда). Не верилось в отдельность его головы и тела, и в то, что он никогда не будет сожжен. Это ведь грустно, что он никогда не будет сожжен.

Душа его не найдет покоя, и будет скитаться по тем жарким краям, по тем мерзким местам.

Наконец, вымокнув до нитки и дрожа, я пошел к Кифериде, чему была крайне рада моя охрана.

Там, может быть, вдохновленный ее театральными подвигами, я пал к ней в ноги и разрыдался.

— Курион! — сказал я. — Друг мой Курион!

Киферида раздела меня и отогрела. Она все привыкла делать сама, ведь когда-то была рабыней. Омывая меня горячей водой, она говорила:

— Такова судьба воина. Это достойная смерть.

А я плакал, как ребенок. Потому что я знал, что да, это крайне достойная смерть. Лучше не бывает. Но она забрала у меня лучшего на свете друга.

— Ты думаешь? — спросил я.

— Я знаю, — ответила Киферида. — Это будет геройство, которое однажды воспоют.

Но я знал, что никто не будет воспевать поражение, если только от него не зависела судьба целого мира. Поражение забудут, голова Куриона пополнит коллекцию нумидийского царя и истлеет там, а я стану жить дальше.

— Киферида, — спросил я. — Почему так?

Она ответила, что так случается, и лишь боги знают, зачем.

— Все задумано ими, — сказала Киферида. — Смертный не может понять их, и поэтому скорбит. Но кто уходит, уходит вовремя.

Она верила, что нет ранней, неправильной смерти. Наверное, это в чем-то ей помогало.

И тогда я, весь в слезах, завывающий, как зверь, вдруг сделал ей больно. Я сказал:

— А почему же ты тогда так переживала за Дурачка Тита? Кто уходит, уходит вовремя.

Киферида открыла было рот, но заговорила не сразу.

— Потому что я слаба и смертна, — сказала она, наконец. — Тебе больно, Антоний, но это пройдет.

Я обхватил голову руками, а Киферида полила мою спину горячей водой.

— Я так проклят, так проклят, — бормотал я. — Почему я проклят, моя милая Киферида, и все умирают вокруг меня?

— Все мы прокляты, — сказала Киферида. — Я потеряла не меньше людей, чем ты. Но всякий одинок в своей скорби.

Она поцеловала меня в лоб.

— Бедный мой Антоний, — сказала она.

— Но мое сердце разрывается.

— Всякое сердце разрывается, кроме мертвого.

И я зарыдал пуще прежнего — мертвое сердце в мертвом теле, в теле, которое гниет в африканской пустыне.

— Почему так? Почему так? — спрашивал я. — Не могу думать о том, что у него не будет могилы, не будет места, которое он мог бы…

И я чуть не сказал "назвать домом". Но Куриону больше не придется ничего называть.

Я сказал: