Дария Беляева – Марк Антоний (страница 91)

— А? — сказал я, пытаясь проморгаться. — Долбаная хлорка. Надо сказать этому рабу, пусть он добавляет…

Тут я увидел, что Семпрония плачет, ее всегда чуть покрасневшие, чуть припухшие веки выглядели теперь совсем воспаленными.

— Тит! — крикнула она. — Тит сейчас упадет!

— Что? Откуда упадет? Куда?

Я быстро вылез, быстро оделся, а Семпрония все это время причитала:

— Он забрался так высоко, так высоко! Как он забрался туда?

Я побежал за Семпронией, мне хотелось ее перегнать, но только она знала дорогу. На каменистом берегу стояла Киферида. Она прижала руки ко рту, глаза ее были широко раскрыты. От страха она полностью потеряла над собой контроль, и теперь я думаю, что если бы рассмотрел тогда ее лицо, то что-то понял бы о ней настоящей.

Тит стоял на высоком каменном островке в море, внизу торчали острые булыжники, а самого Тита едва было видно, он стоял в узкой темной нише и смотрел на нас оттуда. В руке у него был тот самый фиолетовый динозаврик — ярчайшее пятно на свете.

И как Тит туда поместился? Вот о чем я подумал первым делом. Уж очень узкая была расщелина.

А потом я кинулся в море и поплыл к этой высокой скале, всей в скользких выступах. Будучи уже на половине пути, я понял, что не снял кроссовки. Мои бедные белые кроссовки, очередное их воплощение погибло мучительной смертью.

Тит просто смотрел на берег, безучастно и вроде бы не испуганно. Вокруг него блестели от воды острые-острые камни, и он, только выйдя из своей надежной ниши, мог сорваться вниз в любой момент и разбить себе голову уже окончательно.

Впрочем, он ведь как-то туда добрался. Вот цепкий малец, правда?

Когда я вылез на камни, то рассудил, что, вылив воду из кроссовок, лучше снова их надеть, подошва поможет не скользить так сильно.

Я все еще был пьяный, и довольно сильно пьяный. Мне повезло не утонуть в море, а теперь должно было повезти еще больше. Я обернулся, чтобы посмотреть на берег. Киферида так и стояла, прижав руки ко рту. Семпрония опустилась на землю и плакала, будто уже случилось что-то ужасное. Думаю, ее накрыло неприятными воспоминаниями о роковом падении Тита.

Во всяком случае, у меня были очень благодарные зрители.

Камни поросли водорослями, что делало их еще более скользкими. Я запрокинул голову и посмотрел на Тита. Он стоял неподвижно, разве что сжимал в руках фиолетового динозаврика, и тот издавал писк.

Я не решился ничего ему говорить. Никто не мог предсказать, как Дурачок Тит отреагирует. И я молча полез вверх. Это было тяжело и муторно, я сорвал себе два ногтя, пытаясь уцепиться за такие ненадежные и короткие выступы. Меня грели лишь взгляды женщин на берегу, а в остальном — продувал холодный морской ветер.

Тит пищал своим фиолетовым динозавриком, и мне очень хотелось, чтобы это занимало его как можно дольше. В одну секунду я был максимально близок к гибели, когда выступ под моей ногой раскрошился, и я едва не слетел вниз, прямо к бесславной гибели с раздробленным позвоночником и проломленным черепом. Наконец, я оказался с Титом на одном уровне. Однако ниша, в которой он стоял, располагалась на совсем уж узком выступе, по которому я никак не мог пройти.

— Тит, — сказал я. — Парень, привет. Ты как вообще? Ух куда забрался!

Я старался говорить как можно более успокаивающим голосом, чтобы не спугнуть его.

— Слушай, друг, можешь мне помочь? Ты не хочешь отсюда уйти? Нет, не прямо вот так, для этого тебе нужен я. Ты должен сделать пару шагов вперед, и я смогу тебя перехватить.

Тит показал мне динозаврика.

— Он тут живет, — сказал Тит.

— Так оставь его здесь, обустраиваться, — ответил я.

— Он тут живет, — повторил Тит.

Я сказал:

— Но ты-то живешь дома, с мамой, правда? Он тут, а ты — там.

Тит покачал головой.

— Пожалуйста, друг, — сказал я. — Если захочешь, можешь ткнуть мне в глаз. Обещаю, я буду терпеть.

— Он тут живет.

— Твою мать, — сказал я в отчаянии. Надо добавить, я не против был бы его мать, красивая женщина все-таки. — Я прошу тебя, друг Тит, мне очень нужно чтобы ты сделал один маленький шажок ко мне.

Я подобрался к нему максимально близко, протянув руку, я мог бы подхватить его, если бы только Тит вылез из своей расщелины.

— Давай, мать твою, — сказал я ободряюще. — Ты уже большой мальчик, ты что это удумал? Давно прошли времена, когда ты в первый раз вылезал из такой вот штуки.

Что ты лепишь, Марк Антоний, подумал я. С другой стороны, главное было журчать ему хоть что-то. Я говорил мягко и ласково, и был, пожалуй, самым терпеливым человеком на свете.

Наконец, Тит посмотрел куда-то мимо меня, в глубокое, бурное море.

Я чуть не соскользнул вниз, сердце упало, но я удержался и посмотрел на свои грязные белые кроссовки.

— Тихо, — сказал я то ли Титу, то ли самому себе. — Тихо, друг.

— Только один шажок? — спросил Тит.

— Только один, — сказал я.

И он попытался залезть еще дальше в нишу.

— Нет, — сказал я, молясь Юноне, чтобы он не застрял. — Не туда. Обратно. Давай. Теперь два шажка.

Как только Дурачок Тит выступил из расщелины, я тут же схватил его и перетащил к себе, на более надежный, более широкий выступ. Тит не понял, что я желаю ему добра, и вообще вряд ли он осознавал степень опасности, в которой находился. Тит вцепился мне в волосы и принялся визжать.

— Вот паскуденыш, — сказал я. — Тихо, твою мать!

Я закачался, и мы оба едва не полетели вниз. Как-то я умудрился выхватить у него динозаврика и заорал:

— Все, прекрати орать! Я сделаю его мертвым, понял? Оторву ему голову!

Губы Тита задрожали, а я, схватив его, перекинул через плечо. Фиолетовый динозаврик остался моим заложником, я сжимал его в зубах. И главное мне было не уронить его в море, а то Тит мог бы угробить нас обоих.

Наконец, мы с ним спустились, я усадил его к себе на спину и поплыл к берегу. Пока динозаврик был у меня, Тит вел себя тихо.

Только один раз сказал:

— Он задыхается.

А я, мать твою, думаешь не задыхаюсь? Так я подумал, но сказал:

— У него хорошая дыхалка.

Когда мы оказались на берегу, я вернул игрушку Титу, а он кинулся на меня, наступил на ногу и стал колотить меня по рукам.

— Ну и не нужна мне твоя благодарность, — сказал я весело. — Мне нужна благодарность твоей мамаши.

Потом я глянул на Кифериду.

— Да и ее благодарность не нужна, — добавил я пристыженно. Киферида и Семпрония кинулись целовать Тита, а я наблюдал за этим с радостью и ощущением хорошо сделанной работы.

Семпрония рассыпалась в благодарностях и явно не знала, что делать: я был богат и обладал большой властью, и она ничем не могла мне отплатить.

Уже вечером Киферида сказала мне:

— Вот такого Антония народ полюбит. Не пьяницу, за которым носят золотые чаши с благовониями, и не проходимца, забравшегося в чужой дом. Антония можно полюбить за то, что он верный и смелый друг, который не бросит в беде.

Я сказал:

— Правда?

— Абсолютная.

Это был первый и последний совет, который Киферида мне дала. Кстати говоря, крайне полезный.

В последний вечер перед отъездом Тит, не разговаривавший со мной все это время, вдруг протянул мне динозаврика.

— Теперь он живет с тобой, — сказал Тит. Я так и не понял, дошло до Дурачка Тита, что я желал ему добра, или у него появилась новая прекрасная идея, куда поселить своего динозаврика — в неведомом городе Риме, где Тит вряд ли побывает.

В любом случае, Тит расстался с игрушкой без сожаления, а я привязался к ней почти так же сильно, как к своей львиной шкуре. Все таскал ее с собой, а когда кто-нибудь меня спрашивал, что это, собственно, за игрушка, я отвечал: