Дария Беляева – Марк Антоний (страница 55)

— Хватит пялиться на него, сука, бля!

Красавчик Клодий всегда был крайне прям и точен, и выражать свое мнение по любому вопросу не стеснялся. Я чувствовал себя очень неловко, потому как Клодий был мне дорог, и я уважал его, и то, что произошло в ту звездную ночь между мною и его женой, без сомнения, дурацкое недоразумение.

Я избегал Фульвию всеми силами. В конце концов, расположение Клодия было так же легко потерять, как и приобрести. Мы втроем, я, Курион и Клодий, были неразлучны, и я это очень ценил. То, что делал Клодий, казалось мне таким большим и важным, и я был частью этого, помогал ему.

Так длилось довольно долго, но все веревочки, сколько бы им ни виться, достигают однажды своего конца. Мое странное, построенное на единственном воспоминании чувство к Фульвии не проходило, и мне нельзя было оставаться тогда в их доме.

Сначала, конечно, я винил во всем Фульвию, мол, дело в том, что она — шалава, а я вообще-то был суров в своем нежелании с ней сближаться до определенного момента. Теперь, конечно, глядя в прошлое без прикрас, я могу сказать тебе честно: я принял предложение Красавчика Клодия остаться, потому что я хотел его жену. Я тайно надеялся, что она придет ко мне и разделит со мной постель, услышит мой зов.

Конечно, я не признавался себе в этом, причем еще долгие годы. Однако, стоит сказать хотя бы тебе: я не мог больше жить без Фульвии, я вообще не могу жить, если не получаю того, чего хочу.

Сделал бы я так снова? Да, я любил Фульвию, и я сделал бы так снова. Что касается Клодия, нас обоих раздирали лютые страсти, и нам суждено было рассориться именно на этой почве.

А теперь к той ночи. Мы с Клодием обнимались и пели песни, он сказал мне:

— Антоний, пиздец, я так ценю тебя, опиздинительно это, что мы друзья с тобой, правда?

— Бля буду, Клодий, — ответил я и крепко обнял его. — Нет для меня на земле лучших друзей, чем вы с Курионом!

Курион, кстати говоря, храпел на кушетке, открыв рот и демонстрируя неровные белые зубы.

— Точняк! — осклабился Клодий Пульхр. — Чтоб я делал, если б не мои кореша!

Курион пробормотал что-то во сне, и Клодий ткнул его ногой.

— Гляди, готовенький!

— Я тоже, просто стараюсь поддерживать какой-то приличный вид. Мне нелегко, но мои старания окупятся, когда мне еще нальют.

Клодий засмеялся, потом сказал:

— Ладно, чего далеко идти, у меня оставайтесь. Эй, Сурия, давай по-бырику комнаты им приготовь, лады?

Со своими слугами он всегда обращался ласково. Куда ласковее, чем со всеми, кто был равен ему или выше. Рабы в доме Клодия разбаловались, как приемные дети. Но дети добродетельные и благодарные, не то что мы с вами, конечно.

Помню, через пару часов я поднялся в гостевую, повалился на постель и заснул крепким, без единого сновидения, сном.

Разбудило меня прикосновение холодных пяток Фульвии и к моим ногам. Она крепко обняла меня и поцеловала.

Спросонья я не совсем понял, что происходит, хотя, скажу не таясь, узнал ее сразу. Некоторое время я думал, что Фульвия мне снится, и запустил руки под ее тунику. Тело Фульвии было гибким и нежным, она легко поддавалась мне, и ее ладони скользили по-моему лицу.

Думаю, мы бы вполне счастливо разделили ложе, если бы она не стала целовать мочку моего уха. Уши у меня чувствительные, и от этого ощущения я сразу же окончательно проснулся. Фульвия тут же прекратила меня гладить и замерла.

— Ты в своем уме? — спросил шепотом.

— Он нажрался, точно проспит до утра.

— Я тоже нажрался и тоже просплю до утра, иди отсюда.

Фульвия прижала холодные руки к моим щекам. Да, помню, помню, как сейчас, холодные руки и ноги, горячее тело. В белесом лунном свете на ее ногтях поблескивал лимонный лак, а веснушки стали темнее и ярче. Глаза ее тоже блестели.

— Не надо, Антоний, не прогоняй меня.

— Иди отсюда, — сказал я, просто потому, что больше не в силах был ничего сказать. Мне казалось, еще секунда, и мой непослушный язык заставит меня признаться ей в любви. Я прикусил его крепко, так, что почувствовал во рту слабый привкус крови.

— Я не хочу заниматься любовью, Антоний, — выдохнула Фульвия, ее легкое дыхание, пахнущее клубничной зубной пастой, коснулось моих губ. Мне представилось, как Фульвия тайком жует зубную пасту перед своим походом в темноте, такая нелепая и дурацкая, и такая желанная. Я запрокинул голову и застонал.

— Антоний, — сказала Фульвия. — Мне не нужно, чтобы ты входил в меня.

— В рот тоже считается изменой, — сказал я. Фульвия легонько ударила меня по щеке, и я перехватил ее запястье, мне захотелось поцеловать его там, где сильнее всего бьется кровь.

— Дурак, — сказала Фульвия зло. — Нет, я имею в виду, я не собираюсь тебя соблазнять.

Пятки ее грелись о мою горячую после сна кожу, и это было в определенном смысле совершенно невинно, хотя у меня стоял колом.

— Быстро ты переобулась, — сказал я, думая только об этих мягких пятках, и метафоры подбирая соответствующие. — И чего ты хочешь тогда?

Фульвия посмотрела на меня. Ее кошачьи глаза с огромными зрачками глядели очень внимательно, с неотступной цепкостью.

— Обними меня, — сказала она. — Пожалуйста. Просто обними. У меня прежде никогда такого не было, как у озера, я хочу, чтобы это повторилось.

— Мы же не под экстази, — сказал я.

— Какой же ты дурак, ну обними.

И я сделал то, чего она хотела. Она улеглась на мне, будто кошка, и принялась слушать мое сердце.

— Бах, бах, — говорила она. — Такое большое, как у быка.

Она послюнявила палец и стерла пятно розовой пасты с уголка своих губ.

— Слушай, Фульвия, иди к своему мужу и скажи ему сделать вот это самое. Получится так же.

— Не получится, — сказала она. — Я не уверена, что и с тобой получится. Обними меня крепко, Антоний.

— И со мной не получится, — сказал я. — Мы не под наркотой, Фульвия.

Но это все были отговорки, сердце мое так стремилось к ней, так яростно рвалось из моей груди, и я обнял Фульвию крепко и принялся гладить ее распущенные рыжие волосы.

— Твоя Фадия, — сказала она вдруг резко. — Ты ее любил?

В этом была вся Фульвия, ершистая, злая, но беззащитная в своей злости.

— Да, — сказал я. — Очень. Но все равно недостаточно.

— Люби меня.

— Мы не будем…

— Нет, люби меня сейчас, как тогда. Обнимай, гладь, не отпускай.

А ты и не знал, наверное, что она такая, что может быть такой.

В темноте ее волосы казались темнее, чем есть на самом деле, они рассыпались по моим плечам и щекотали меня. Фульвия еще сильнее прижалась щекой к моей груди и глубоко вздыхала. Я сжал ее в объятиях, и тело ее, обычно крайне напряженное, расслабилось.

— Делай так, чтобы я была частью тебя, — сказала она. — И не смей сейчас даже подумать, что это о постели.

И хотя она была влажная (я чувствовал это своим бедром), а у меня стоял член, я на самом деле вдруг не подумал, что это о постели. Обычно твой брат, великолепный Марк Антоний, наоборот сводит к постели все то, что туда не сводится.

Я коснулся носом ее макушки, осторожно поцеловал Фульвию, и она выдохнула:

— Так же как тогда, — сказала она.

И снова лунный свет, и снова звезды, и тихая ночь. Разве что вдалеке не горели костры. Ее маленькое злое сердечко билось очень быстро.

В какой-то момент я подумал, что она заплачет. Но нет. Фульвия никогда на моей памяти не плакала, просто этого не умела. Она замерла, только дышала тихонько, и я гладил ее по плечам, по спине, то обнимал сильно, то отпускал. Разумеется, мы не могли физически не думать в тот момент о физической любви, и состояние мое было мучительным. Но в то же время странно хрупким и прекрасным.

Пальцами я вырисовывал на ее лопатках какой-то невидимый орнамент, и она иногда чуть подавалась вслед моим пальцам, а иногда замирала почти испуганно.

Нет, все неповторимо, тем более опыты с наркотиками, милый друг, и не стало — как тогда. Но было по-другому и по-настоящему. В какой-то момент Фульвия задремала, я почувствовал, как выровнялось ее дыхание, как расслабились руки. В уголках ее губ блестела слюна, нахмуренный лоб разгладился. Я любовался ей, как никогда и никем прежде. Потом я тоже задремал. Когда я проснулся, Фульвии уже не было рядом.

И я испытал великую боль от этого осознания, боль, которая заглушила даже похмелье.

Я бессловесно позвал ее, где-то внутри себя, ощупал свое лицо, стараясь собрать остатки ее вчерашних прикосновений.

В полусне я вышел из дома Клодия (он все еще спал). За мной выбежал Курион.

— Эй, Антоний, ты куда?