Дария Беляева – Марк Антоний (страница 54)

Мы с Курионом бегали за Клодием хвостиками, он был старше нас, но не мудрее, и это позволило нашей дружбе стать правдивой и искренней. Кроме того, Клодий тоже любил жить хорошо и приятно, и шумные попойки, и женщин, и игры. Мы говорили на одном языке, и очень скоро я научился не только мастерски сквернословить (это помогло мне потом, в армии), но и высекать огонь из людей, которые слушают меня. На Куриона дружба с Клодием повлияла не меньше, все похвалы в его адрес по поводу того, что он хороший оратор, конечно, действительны: у него отличное образование и острый язык. Однако вызывать чувства, высекать искру его научил именно Клодий.

Еще Клодий искренне любил помогать людям. Вот просто так, просто потому что они того просят. Очень полезное качество для народного трибуна, правда?

Он мог потратить неделю на дело какого-нибудь жалкого отчаявшегося бездетного старикашки, у которого отбирают дом. Я в то время считал это пустым расточительством: дед все равно скоро умрет. Только со временем, благодаря Клодию, я научился быть милосерднее и щедрее (и все это — не в пьяном угаре).

Красавчик Клодий помогал и мне. Когда он стал народным трибуном, то собрал вокруг себя еще больше крепких ребят, которые одним своим видом очень внушали уважение. Богачи боялись Клодия Пульхра, как огня. И, как только кредиторы начинали на меня давить, Красавчик Клодий просто отправлял к ним своих людей, и направление давления несколько менялось.

Впрочем, при всех его достоинствах, недостатки Красавчика Клодия были внушительны. Он обладал сложным неуживчивым характером. Его любовь к человечеству в целом, и к самым незащищенным его представителям в частности, странно сочеталась с невероятным умением поссориться с каждым отдельным человеком. У меня, и это я говорю без своей обычной хвастливости, в целом хороший характер. Я дружелюбен, игрив и открыт, могу поладить почти с кем угодно. Клодий же был склочен, легко впадал в ярость и не мог терпеть, когда люди поступали не так, как он хочет.

Иногда я ощущал невероятное желание проломить ему чем-нибудь башку (что мне вообще-то с друзьями не свойственно), но мог его сдержать. Клодий же принципиально никогда не шел на компромисс, не успокаивал своей злости.

Тяжелый человек. Особенно доставалось его Фульвии. Или нашей с тобой Фульвии? Из будущего сподручнее всего говорить так, правда? Ты ее знаешь прекрасно, и тогда она была той же Фульвией: неистовой, амбициозной, сильной душой, запертой в слабом теле. Фульвия никогда не отличалась прекраснодушием, любви к черни она не испытывала. Фульвию всегда вела вперед только страсть. Страсть: к мужчине, к власти, в войне — да. О, моя неистовая дурочка.

Она тоже обладала сложным характером, и они с Клодием все время сцеплялись, как парочка голодных псов, но, когда работали вместе, то становились просто обалденной командой. Фульвия многое советовала ему, там, где Клодий Пульхр по природе своей не мог быть хитрее, Фульвия вступала в дело. Она легко умащивала людей, втиралась в доверие, лгала и пускала нужные сплетни. А как она сквернословила! Заслушаешься! Ты и сам знаешь. Этому она научилась у Клодия, и он никогда ей не препятствовал, он вообще предоставлял своей женщине полную свободу самовыражения. Причем ругалась Фульвия с большой фантазией. Эта милая нежная девушка, уже будучи моей женой, как-то сказала Эроту, который принес ей священную правду о том, что Фульвия поступает неправильно:

— Так, пиздобол, ебало склеил и свалил отсюда. Ты мне тут нахуй не сдался со своей политической аналитикой.

Удивительная женщина, правда? Нежные ручки и жесткий язычок.

Фульвия была намного младше Клодия, моя ровесница, но с лихвой компенсировала это решительностью и целеустремленностью. Частенько она сидела с нами, и у нее всегда было лучшее и более точное понимание политической ситуации, чем даже у Куриона.

Оно изменило ей лишь один раз. И теперь я думаю, может, Фульвия любила тебя, Луций, сильнее, чем меня? Это вполне возможно. Жаль, мы с тобой так никогда и не поговорили об этом. Думаю, ты мог бы рассказать мне совсем о другой Фульвии. Может быть, такую я никогда не знал.

Ну да ладно, в Фульвии и состояла вся проблема, сам знаешь. Вот какая она была тогда, тебе это, должно быть, небезынтересно: яркие веснушки, собранные в модную прическу рыжие волосы, бледные руки с длинными тонкими пальчиками, а на ногтях — лимонный лак, всегда одного и того же сверкающего цвета. Ей, в общем-то, не совсем шло — цвет этот делал ее руки еще бледнее и придавал им болезненный вид. Но я не помню, чтобы она когда-нибудь изменяла себе: всегда аккуратно покрытые лаком, без единой неровности, ногти, острые, жесткие коготки.

Знаешь, как бывает — человеку не идет что-то, но так с ним ассоциируется. Когда она, признав ошибки юности, перестала красить ногти лимонным лаком, я скучал по нему, по ярким коготкам, блестящим от света.

Как ты помнишь, мы провели с ней чудную ночь под экстази, сверкающую, наполненную нежностью и пониманием, которого сложно добиться в обычной жизни. И это всегда меня гложило, когда я видел Фульвию, то вспоминал ее длинное обнаженное тело, эту приятную, незначительную тяжесть на мне. И то, что я чувствовал тогда — великолепное единение, сильнее которого не было в моей жизни, продолжая движения друг друга, мы ощущали, как огонь наших тел сливается и разгорается. Но мы не занимались любовью, нет, даже не целовались, в общем-то, разве что чуть-чуть, слегка прикасались губами к губам, не продолжая. И эта близость волновала меня страшно, всякий раз, когда я ее видел, уже совсем другую, серьезную, в голове моей вспыхивало воспоминание о нашем невинном удовольствии, о радостной кротости века Сатурна, которую мы с ней узнали. Больше она со мной не кокетничала, как тогда у Красотки Клодии, и позже я узнал, что Фульвия незадолго до того поссорилась с Клодием и хотела ему отомстить. Но, думаю, и ее не оставляли воспоминания о той ночи, у Фульвии всегда были большие проблемы с близостью, она и желала ее и боялась, как огня.

Я все мечтал увидеть Фульвию голой снова, даже не для того, чтобы хорошенько ей заняться, а просто чтобы вспомнить очертания ее тела под моими руками, и то ощущение, что она идеально мне подходит.

О, ее тело, ты вполне можешь оценить этот пассаж, ведь ты тоже ее любил. Она была долговязой, тощей, но это длинное, чуточку смешное тело прекрасно было приспособлено для рождения детей. Она родила мальчишку и девчонку Клодию, сына Куриону и двоих сыновей мне. Думаю, она бы и тебе родила детей, побудь вы вместе еще немножко, это всегда был ее способ выказать мужчине любовь. Я помню, как любил целовать ее нежный бледный живот. Она была исключительно плодородна, но так не выглядела, нелепость ее фигурки, слабые руки, длинное тельце, сперва Фульвия казалась трогательной и беззащитной. Хотя кто-то, а Фульвия беззащитной не была никогда, правда?

Так вот, когда она сидела с нами и красила ногти (вонь стояла на весь триклиний), рассуждая о тайном сговоре между Цезарем, Помпеем и Крассом, и о неизбежности новой гражданской войны в жестких, совершенно не женских выражениях, Клодий часто выходил из себя.

— Фульвия, бля, пасет на весь дом, свали отсюда!

— Чего? — спрашивала она. За этим следовала краткая и емкая семейная сцена, и мы с Курионом все не знали, куда деть глаза. Наконец, Фульвия уходила со скандалом, эта молоденькая, пахнущая лаком для ногтей, наглая хамка, и перед тем, как хлопнуть дверью, она говорила что-нибудь вроде:

— Скоро все изменится, не проебись, Клодий. Союзы непрочны, тем более такие.

— Вон пошла, сука, бля! — орал Клодий. И, когда она уходила, говорил нам:

— Ебал я эту власть! Я хочу, чтобы ее не было! Никто ни над кем пусть будет нахуй не властен!

И она, я знал, слушала, стоя у двери, и посмеивалась, как девчонка, зажав рот пальчиками с лимонными ноготками. Фульвию всегда очень смешил идеализм. Думаю, поэтому они с Клодием так сошлись в начале: она много смеялась, а он любил, когда смеются.

— Но если ты не хочешь власти? — спрашивал Курион. — То зачем ты стал народным трибуном?

— Чтобы защищать людей, — отвечал Клодий. — А зачем еще нужен трибун по-твоему? Я бесчестный человек во всем, кроме, сука, бля, этого.

— Ну, — говорил я. — Погоди-ка, а разве нельзя защищать людей оттуда?

Я указывал пальцем вверх и благоговейно прикрывал глаза.

— Должно быть, очень удобно, — говорил я. И Клодий задумывался. В нескольких минимально отличных вариациях этот разговор повторялся, по-моему, четырежды или около того. Будь Клодий жив, история могла пойти совсем по-другому, лучше или псу под хвост — это большой вопрос, но веселее — уж точно.

Возвращаясь к Фульвии, я все никак, брат мой, не могу понять, как эта смешная долговязая девчонка, да, красивая, но все равно отчасти нелепая, хабалистая и резкая, смогла так сильно очаровать нас всех. Нас троих, а под конец еще и тебя.

Что в ней было такого, я сказать не могу. И ты, наверное, не мог. Но тем привлекательнее Фульвия была.

Так вот, я все время отводил взгляд, не мог смотреть на нее, не думая о той звездной ночи над нами и о ее горячей коже. Фульвия же рассматривала меня безо всякого стеснения, за что частенько получала от Клодия вполне ясное сообщение: