Дария Беляева – Марк Антоний (страница 201)

Я спросил у раба:

— Прекрасен ли я?

— Да, господин, — ответил он. — Ты прекрасен.

Но чего еще ждать от проклятого раба?

Захотелось надолго замереть перед зеркалом, посчитать седые волосы, родинки, шрамы — все это исчезнет так скоро.

О, если бы у меня было столько времени, чтобы изучить себя. Почему я не проводил у зеркала целые дни? Почему, например, не знаю я сейчас, за левым ухом у меня родинка или за правым. Фульвия говорила, что за каким-то ухом, но все-таки — за каким? Она часто целовала эту родинку, но я не помню, на какой стороне.

Впрочем, довольно скоро меня накрыла новая волна горя, и я вскричал:

— Ах, Клеопатра, не разлука с тобою меня сокрушает, ибо скоро я буду в том же месте, где ты, но как мог я, великий полководец, позволить женщине превзойти меня решимостью?!

И тут же добавил:

— Сука, ну почему мне так больно?

Почему так больно?

Вот и все, подумал я, теперь — уже окончательно. Красивый финал? Как ты считаешь? Тебе он нравится? Или нужно написать что-то еще?

Я призвал Эрота и, вот, слышу теперь его шаги. Сейчас я вручу ему меч, и он сделает все, что нужно.

Хотел написать тебе: спокойной ночи. Но сейчас ведь раннее утро.

Впрочем, если я не ошибаюсь, у тебя всегда ночь. Письмо, пожалуй, оставлю при себе.

Один только вопрос остается: открыты должны быть глаза или закрыты?

Впрочем, думаю, оставлю его на откуп Фортуны, как получится, так и получится.

Прощай, Луций. Или теперь лучше сказать: здравствуй?

Твой брат, Марк Антоний.

После написанного: можешь себе представить, я еще жив! Настроение хорошее, самочувствие — лучше, чем я ожидал. Даже не уверен, что умираю. Впрочем, пишу я не сам, а диктую письмо Хармион. Надеюсь, она не допускает ошибок.

Странно, мы так боимся чего-нибудь, а когда это с нами случается, то все оборачивается далеко не так страшно, как казалось. Наоборот, сейчас я чувствую такую легкость. Если это смерть, то она приятнее многих моих ранений.

Впрочем, рана оказалась недостаточно глубокой.

С другой стороны, стоит все рассказать с самого начала.

Я позвал Эрота и сказал ему, мол, пора, друг мой, теперь без выполнения твоего обещания мне уже никуда.

Я протянул ему меч и сказал:

— Давай, сделай уже, и весь день свободен.

Не было ни слез, ни дрожи — я как будто и не осознавал важность момента. Эрот помолчал. Я всучил ему этот ебаный меч, и только тут он поднял взгляд.

— Господин, я не могу.

— Все ты можешь, не пизди.

Мы посмотрели друг на друга. Я улыбнулся ему, а он сказал:

— Я рад, что мне выдалось служить тебе.

Я сказал:

— Точняк. Ты один из лучших моих друзей.

— Если бы я был достоин.

— Прекрати делать вид, что ты еще раб! Все так и будут про тебя думать!

Мы захохотали, я чуть не упал, и еще долго мое тело сотрясали спазмы. Еще, и это важно, я впервые видел, как Эрот смеется.

И вот он сказал:

— Я сделаю это.

— Сделаешь? — спросил я. Он кивнул. Я хлопнул его по плечу.

— Даже не знаю, что сказать напоследок, — вдохнул я.

— Скажи: благодарю тебя, Эрот, за твою верную службу.

— Ну, это само собой разумеется.

— Но ты скажи.

Я торжественно произнес:

— Благодарю тебя, Эрот, за твою верную службу.

И вдруг понял: сейчас я умру. Вот он, этот момент, страшное таинство. Сейчас я узнаю самый главный секрет. Отойду, так сказать, к большинству.

Сначала я закрыл глаза, потом подумал: это же нарушит мой уговор с самим собой, все не произойдет случайно, если я решу зажмуриться. Тогда я отвернул голову и крикнул:

— Бей!

Я ждал боли, но ее не последовало. Никакой боли, никакого удара — вообще ничего. Зато меня обрызгало теплой кровью.

Я повернулся и увидел Эрота, весь он был в крови — меч он воткнул себе в горло, очень брутально. Я не успел его поймать прежде, чем он упал, хотел разозлиться, а не смог.

Тем более, что Эрот был уже мертв — глаза неподвижны и, кстати, открыты. Я поаккуратнее уложил его на полу и вытащил меч.

— Бедный друг! — воскликнул я. — Спасибо, что учишь меня, как быть, раз уж не можешь мне помочь!

Спасибо.

Нет, в самом деле.

Я смотрел на него и думал: какой ты смелый. Куда смелее меня.

Тога моя была забрызгана кровью и совсем потеряла свой вид. Ну вот. Зря переодевался. Зато белые кроссовки чудом остались чистыми, веришь ли — ни пятнышка.

Я обтер меч о тунику Эрота, посмотрел на него задумчиво.

Как-то ведь справился Брут, правильно? И Катон справился тоже. И многие до них. В конце концов, собственноручно разобраться с самим собой, великолепный Марк Антоний, не мечтал ли ты об этом никогда?

О, ты мечтал.

Но я решил не вспоминать всю херню, за которую себя когда-либо ненавидел. Встал у кровати, чтобы умереть, упав на мягкие подушки, глянул в окно — на разгорающееся утро и, наконец, сделал это.

Не буду тебе лгать, я колебался, то отводил меч, то снова приставлял к животу, не сразу нанес удар. Но я смог, Луций, милый мой друг, смог. Сначала я вовсе не почувствовал боли, только мерзкое ощущение расходящейся плоти, ни на что в мире не похожее и ни с чем не сравнимое.

Я не поверил, что справился, и вдруг услышал стук крови по полу, увидел красные пятна на своих белых кроссовках.

Нет, больно не было совсем. Я бывал ранен, разумеется, и часто оно чувствовалось куда неприятней. А тут я, скорее, просто растерялся. Но надо было еще вытащить меч.

И с этим, хоть оно и было куда отвратительнее, я справился тоже. Упал на кровать и уставился в потолок. Когда я вытащил меч, кровь хлестнула из меня бурным потоком, но стоило лечь, как она унялась, и я почувствовал, как холодеет в животе. Это могло значить, что я умираю. Или что горячая кровь больше не течет. Я не знал и предложил себе не вдаваться в подробности.

Закрыть или открыть глаза, вот что волновало меня больше всего. И еще: а как же значимость момента?