Дария Беляева – Марк Антоний (страница 196)

Здравствуй, брат мой, как горячо я приветствую тебя, как желаю, чтобы ты сейчас оказался рядом и разделил со мной мою радость.

О, как мне хорошо, как сладко! Я есть я, я не могу, просто не умею долго унывать!

Да, дорогой мой друг, все еще может повернуться хорошо. Не в общем и целом, а, скорее, для меня самого — для моей жизненной истории. Все еще может наладиться. Я говорю не о жизни, нет, только о правильной, гладкой, приятной на ощупь смерти, смерти, которая меня не опозорит.

Я не жил правильно, но, может, правильно умру.

Впрочем, надо объяснить тебе причину моей радости, она проста. Сегодня случился бой у конского ристалища, бой прекрасный, в стиле великолепного Марка Антония. Находясь в очень невыгодной позиции изначально, я вдруг продемонстрировал свою храбрость в полной мере, и эта сила, эта радость передалась моим солдатам. О, вторгшегося в город Октавиана гнали мы до самого его лагеря, и конь мой был быстрым, а меч — красным от крови, как и положено моему мечу.

Как прекрасно, подумал я, как радостно и чудесно, разве есть на свете хоть что-нибудь лучше, чем нагонять неприятеля?

До самого лагеря, брат мой, до самого лагеря. И по небу надо мной путешествовали облака, так же быстро, как я, они мчались в ту же сторону, что и я. Полнейшая гармония с природой.

С точки зрения войны в общем — эта победа мало что значит. Однако я, как ты знаешь, не стратег, а тактик.

Моя детка говорит, что стратегия состоит из множества удачных тактик, а еще, что нет никакого смысла в хорошей тактике при плохой стратегии.

Но это все такая херня — смысл есть во всем и везде, а мир — радостен и прекрасен. И, главное, он дал мне шанс. Доказать, что я не трус.

Сначала я шел в бой, мечтая умереть хорошей смертью. Но, когда мне удалось переломить ситуацию, оказалось вдруг, что есть что-то помимо смерти: азарт, волнение, присущая мне жажда крови. Все как обычно.

И я расхотел умирать. Пока, во всяком случае, не гляну, как Октавиан убирается в свой лагерь, перепуганный насмерть.

На это мне поглядеть удалось. Жизнь прошла не зря или не совсем зря.

Вот мы вернулись во дворец, и самого храброго из своих воинов я подвел к моей детке. Притянул ее к себе, поцеловал так крепко и так сладко, а потом сказал:

— Вот, гляди, это Марк Фослий, солдат, который сражался храбрее всех сегодня на поле боя. Прошу тебя, милая моя, награди его как можно более щедро.

О, в деньгах у нас недостатка не было, а в могилу их не заберешь все равно. Легко быть щедрым на краю смерти, легче, чем когда-либо.

Моя детка погладила меня по щекам, в глазах у нее стояли слезы. Она отвела от меня любящий взгляд и сказала солдату:

— Хорошо, Марк Фослий, это великая честь — вручить тебе награду.

Моя детка подарила ему панцирь и шлем из чистого золота. Еще ее отец заказал такие занятные вещички — он хотел воспроизвести в золоте облачение Александра Македонского.

Дорогой подарок, а и ладно, и слава богам, что дорогой. Пусть мальчишка радуется, продаст или детям показывает, да как ему больше нравится.

Доблесть и смелость должны вознаграждаться по заслугам, и тогда мы, наконец-то, заживем.

В общем, состоялось торжественное вручение золотых доспехов, и я чуть не прослезился — такая прелесть. После этого я, опьяненный своей победой, вызвал Октавиана на поединок. Говорю, мол, давай решим с тобой это дело один на один, только ты и я, кто победит, тот и прав, в конце концов. Очень по-римски. Можно даже случайно доказать, что ты достойный, смелый человек.

Через пару часов пришел мне такой ответ:

"Марк Антоний, здравствуй!

Я получил твое письмо, рад был прочитать его и узнать, что ты в добром здравии, если уж предлагаешь мне такого рода физическую активность. Однако, я вынужден отказаться. Разве не глупо с моей стороны будет, фактически выиграв войну, согласиться на поединок? Любое подражание прошлому должно происходить не в ущерб дню сегодняшнему.

Впрочем, если ты ищешь смерти, Антоний, тебе открыто к ней множество дорог.

С большим к тебе уважением, Гай Юлий Цезарь."

Опять прочел это имя, опять вздрогнул — да как же так? Что касается его ответа, излишнее понтометство, на мой вкус, предложить мне выбрать другую дорогу к смерти. Как будто щенуля мог победить меня. Он испугался.

Так я и сказал моей детке:

— Он испугался! Испугался!

Я потряс письмом перед ее носом.

— Испугался, можешь себе представить! Ссыкло!

Моя детка положила руку мне на лоб.

— У тебя жар, Антоний!

Она печалилась, а я смеялся. Шутка, по-моему, удалась.

— Это письмо надо спрятать, — сказал я. — Мы его оставим потомкам, которые поймут, какой щенуля все-таки трус.

— Будущее будет таким, каким его хочет видеть Октавиан, — сказала моя детка. — И мы будем такими, какими он хочет нас видеть. Мертвые всегда находятся во власти живых.

— О, — сказал я. — Моя милая Клеопатра, ты говоришь так, будто это какой-то серьезный вопрос. Разве есть какая-нибудь разница?

Она вывернулась из моих рук и сказала, что ей необходимо заняться подготовкой. Так она называла свои эксперименты с ядами.

— Не хочу умирать, — сказала она мне напоследок, вдруг вся отвердев, всем телом, будто бы настоящий окоченевший труп. — Не трогай меня, я не хочу умирать.

Одно с другим вроде бы и не связано, а на самом деле — связано.

Могу ли я утешить ее в горе? Как думаешь? С одной стороны, всегда ты один наедине со своей смертью. С другой стороны, разве не нужны нам тепло и ласка, если уж любовь — такой страшный враг смерти.

Сложно сказать. Думаю, я умру завтра, и теперь всего мне недостаточно — вина, еды, моей женщины. Хочется успеть важное и не тратить время на мелочи. Казалось бы, я не должен тогда писать тебе и разговаривать с мертвым, какой в этом высокий смысл, если уж скоро мы будем вместе или не будем вообще?

Но я этого хочу, не знаю, почему, просто так я успокаиваюсь и радуюсь, и прикасаюсь еще раз к моей жизни, и кидаю на нее последний взгляд.

Завтра я дам бой Октавиану, и это будет финальный бой. Так я умру. Великое облегчение знать, как именно умрешь. И не придется делать это собственной рукой.

За ужином я столько съел и выпил, что теперь мне плохо. Не хватало еще мучиться болями в животе перед финалом всего представления. Но я, опять-таки, не жалею.

Знаешь, чего я хочу? Виноградной газировки. Только стаканчик, не больше, но у нас все закончилось. Надо же, всего вдоволь, а виноградной газировки ни капли даже. Может, поэтому я так сильно ее хочу?

Она такая фиолетовая, поэтому выпить я ее хочу из пластикового прозрачного стаканчика. И чтобы пузырьки лопались на языке. И чтобы сладость еще долго оставалась в горле.

Велел Эроту обыскать все, может, он что-то найдет. Помнишь, мы пили с тобой такую в детстве? Там на бутылке, на этикетке, виноград с мультяшными глазами и дугой-улыбочкой.

Как же ж она называлась?

Хочу такую.

А рабам своим я сказал:

— Давайте мне чего-нибудь пожирнее, кто знает, кого вам потчевать завтра, щенулю Октавиана или его друга Пухляша. А я стану мертвым, а потом обращусь в пепел, и тела моего не останется тоже.

Друзья мои распереживались, и я утешил их, сказав, как люблю и ценю своих людей, всех вместе и каждого в отдельности.

— Завтра, — сказал я. — Никого из вас я не возьму с собой. Я иду умереть, а вы должны жить. И рассказать обо мне потом вашим детям, детям ваших детей и прочим отпрыскам, будьте уж добры.

А ведь когда-то я обещал им, что они умрут со мной.

Да, когда-то — ведь даже не так давно.

После моего возвращения в Александрию. Тогда я первым делом отпраздновал совершеннолетие Антилла, отпраздновал шумно, с народными гуляньями. Мой старший сын надел тогу, надо же! Можешь ты себе это представить? Не то чтобы мне хотелось поддержать так народ — что толку от мальчишки, которому только исполнилось шестнадцать.

Я просто подумал: вдруг не успею увидеть, какой он будет в тоге, какой чувак из него вырастет прикольный.

Совершеннолетие Антилла мы отпраздновали раньше времени и не по правилам. Не думаешь ли ты, что я испортил его величайший праздник? Но ведь хорошо провести его со своим отцом. Да и вообще, такой вот у него был теперь опыт — надеть тогу и стать взрослым.

Скажу тебе честно, я жалел о том, что Фульвия этого не увидела. Мы сделали фотку, зачем-то, никто ведь ей не воспользуется никогда, все причастные умрут. Помню, Цезарион (тоже недавно записанный в эфебы по греческому обычаю) сфотографировал меня и Антилла, а потом долго тряс фотографией, когда она вылезла из пасти фотоаппарата, и ждал, пока снимок проявится. Сперва он посмотрел на него сам, убедился, что вышло удачно и тогда только дал его нам.

Я сказал:

— Странное дело, и на маму и на меня похож, даже так и не скажешь, на кого больше.

Антилл сказал:

— Я нормально выгляжу? Тут прыщ уродский.