Дария Беляева – Марк Антоний (страница 156)

Странно, но моя детка ничего не говорила о Цезарионе, словно его и не существовало. Хотя о нем было столько разговоров при жизни Цезаря, в нашем путешествии из Тарса в Александрию, по-моему, его имя вообще не упоминалось.

Моя детка не поблагодарила меня за то, что я, при обсуждении наследства Цезаря, защищал интересы ее сына. Впрочем, интересов ее сына у меня на самом деле и в мыслях не было. Мне лишь нужно было указать Октавиану на его место.

— Цезарион, — говорил я. — Родной сын Цезаря, тогда как Гай Октавий Фурин лишь его дальний родственник, даже не принадлежащий семье Юлиев.

Я все думал, моя детка напомнит мне об этом, но она молчала.

По поводу Цезариона. Считал ли я его в действительности сыном Цезаря?

Сложно сказать. С одной стороны, разумеется, я не мог отрицать такой вероятности, тем более, что о романе Цезаря и царицы Египта было известно всем на свете. Да и, увидев Цезариона, я отметил некоторую схожесть. Впрочем, она вполне могла объясняться самовнушением. Я бы хотел, чтобы Цезарион приходился Цезарю сыном. Тогда получилось бы, что Цезарь оставил после себя живого человека, в котором течет его кровь, свое продолжение.

Но не выдавал ли я желаемое за действительное? На то, что Цезарь не признал Цезариона, были вполне самостоятельные политические причины, ни о каком подозрении в измене речи не шло.

Однако же, Цезарь сыновей не нажил, несмотря на титул "лысого развратника", он не имел признанных детей, кроме малышки Юлии, умершей в столь молодом и цветущем возрасте. Слухи ходили разные, думаю, всех известных в Риме людей, подходящих по возрасту и времени зачатия, величали хоть раз внебрачными сыновьями Цезаря. Не один Марк Юний Брут удостоился чести быть частью этого всемирного заговора сынишек Отца Отчества.

Но эти слухи всегда оставались только слухами. Цезарь ни о ком не говорил, как о своем сыне. В том числе и о Цезарионе.

Что касается Юлии, раз уж я начал о ней, как ты знаешь, бедняжка умерла при родах. Конечно, Цезарь и Помпей самой судьбой были противопоставлены друг другу, но все-таки я думаю, что смерть Юлии также сыграла свою роль. Она умерла, рожая ребенка Помпея, и, мне кажется, Цезарь винил его в смерти дочери, пусть сам этого и не осознавал.

Или, может, осознавал и пустил эту энергию в дело уже на другом, рациональном уровне, что Цезарю более свойственно. Горе его было таким сильным, что, хоть Цезарь и старался скрыть его, в тот момент у меня не было сомнений: Юлия — единственное его маленькое сокровище, единственный ребенок.

Цезарион родился позже и, вроде бы, от любви, все то, что было утрачено с Юлией, должно было вернуться позднему сыну в десятикратном размере. Однако этого не случилось. Во всяком случае, на мой взгляд. Может, Цезарь просто уберег Цезариона от излишнего внимания, не знаю.

В любом случае, я всем своим женщинам, кроме моей бесплодной Кифериды, делал детей, даже если мы принимали кое-какие меры предосторожности. Цезарь же, подозреваю, не отличался такой плодовитостью. Быть может, к моменту рождения Цезариона, он не мог иметь детей вовсе, если уж после Юлии у него не получился никто, при всех его многочисленных любовных приключениях.

Вот так. Как видишь, ответа на этот вопрос у меня нет. Думаю, правды мы не узнаем никогда. Но, может быть, семя Цезаря, наконец, легло в правильную почву, это не исключено, и я хочу так думать.

Так или иначе, я никогда прежде его не видел. И именно я попросил царицу Египта представить мне Цезариона.

— Мой Антилл лишь на год младше его, — сказал я. — Мальчишкам будет весело вместе!

— Наверняка, — ответила моя детка, но более ничего не сказала. Однако, когда мы прибыли, она велела привести Цезариона первым же делом.

Рабы еще выгружали наши вещи, и мы стояли в зале, который казался мне столь же прекрасным, как и тогда, когда я был здесь в первый раз. Очень живо мне вспомнилась Береника, ее смешливое, нежное, милое лицо, которое было настолько совершеннее и красивее лица моей детки, но теперь не существовало уже давным-давно.

Вспомнился мне и Птолемей с его желтушной кожей и резким голосом.

Вспомнилось все, и как я был молодым, и что меня волновало, и как я еще ничего об этом мире не знал, и даже хруст песка под ногами, песка, который ни одна сила не выметет отсюда полностью.

Антилл спросил:

— А этот мальчик будет сыном Цезаря?

О, эта детская мудрость. Как остроумно и точно Антилл все сформулировал, правда?

Но я тогда сказал, главным образом, чтобы порадовать мою детку:

— Он уже сын Цезаря. С самого рождения.

— А, — сказал Антилл. — Понятно, буду знать.

— Милый ребенок, — сказал я. — Они все милые в этом возрасте.

Моя детка сладко улыбнулась мне.

— Большинство. Я никогда не была такой милой. Но Цезарион куда очаровательнее меня в его возрасте.

— Не верю!

— Веришь, — засмеялась она. — Вижу по тебе, что веришь.

Когда слуги вывели его к нам, у меня перехватило дыхание: похож? Непохож?

Шестилетний мальчишка, впрочем, пока он не начал лысеть, а до этого еще оставалось некоторое время, и не поймешь, Цезарь или не Цезарь. Но это все шуточки.

Так-то малыш был длинный, тонкокостный, с этим типичным для Юлиев мягким благородством в повадках и чертах. Впрочем, расцветкой он пошел в маму: темноволосый, темноглазый. Разве что кожа чуть светлее, чем у нее, и без того желтушно-золотистого оттенка.

Да, вполне возможно, что я выдавал желаемое за действительное. Тем более, что Цезарион чем дальше, тем больше казался мне похожим на Цезаря: вот вдруг замечу, что нос у него характерный, или та же складка пролегает между бровей, когда он хмурится, или родинка на подбородке столь похожа, что дрожь берет.

Но мало ли бывает родинок у людей на подбородках, вероятность совпадения велика.

В любом случае, Цезарион оказался тихим и вежливым мальчиком.

Когда моя детка представила нас друг другу, он сказал мне на латыни:

— Здравствуй, достойный Антоний. Я многое слышал о тебе и рад увидеть воочию.

— Ого, — сказал я. — Отлично говоришь.

— У него талант к языкам от его отца, — сказала моя детка. — Это меня удивляет, ведь мальчик не знал Цезаря. Впрочем, достойный учитель таков, что родители приписывают его достижения талантам своих детей.

— Да, — сказал я. — Это точно.

Честно говоря, я продолжал рассматривать Цезариона и искать в нем сходство с его предполагаемым отцом. Потом подтолкнул к нему Антилла.

— Это мой сын, Марк Антоний Антилл. Он отличный малыш, расскажет тебе о Риме, правда, Антилл?

— Да, па! А что ему рассказать?

— Что ты как маленький? Расскажи, что считаешь важным. Идите поиграйте, ладно?

Моя детка посмотрела на своего сына, вдруг я увидел в ее глазах нежность, вспышка была короткой, но яркой. Она погладила мальчишку по голове.

— Давай, Цезарион, покажи дворец малышу Антиллу. И не забудь рассказать о своих благородных предках.

Моя детка обернулась ко мне и сказала:

— Что ж, добро пожаловать. Думаю, мы с тобой отлично проведем здесь время. Это пойдет на пользу и Риму и Египту.

И как ты считаешь, пошло это на пользу хоть Риму, хоть Египту?

По-моему, и тот и другой настрадались изрядно от проведенного нами вместе времени.

Прибыв в Александрию я на некоторое время, обалдев от воспоминаний и впечатлений, забыл о тебе и о Фульвии.

Моя детка исполнила свое обещание.

Вечером, после роскошного обеда, который она для меня устроила, царица Египта привела меня в спальню. Впрочем, это была не ее спальня. И эту комнату я узнал сразу, поскольку там уже был.

Спальня Береники, вот куда привела меня царица Египта — в покои другой, ныне мертвой царицы, которую я когда-то любил перед самым ее последним рассветом.

Я сказал:

— Береника.

Моя детка сказала:

— Да, здесь она жила.

Я, разморенный вином, следовал за ней неотступно, и вот оказался в ловушке своих воспоминаний.

— Такая красивая девочка, — сказал я.

— Да, красивая, — ответила мне царица Египта. — Ты хотел меня. Ты все еще хочешь?

Я, честно говоря, не привык к тому, что все происходит так рационально. Обычно женщины таяли от страсти у меня в руках, и все происходило без вопросов, без договоров и без примечаний.

Моя детка взяла меня за руку, приподнялась на цыпочках и лизнула меня в щеку.