Дария Беляева – Долбаные города (страница 56)

— Калев, — прошептал я, памятуя о том, что все еще нет греха хуже, чем кричать в библиотеке, что не стоит опускаться до этого, даже следуя к древнему стремному богу. Калев улыбнулся, я увидел полоску розовых зубов между обескровленных губ. Затем он, совершенно по-мальчишески, развернулся, приглашая меня в игру. Мне стало так, блин, страшно, так жутко, так захотелось остаться в читальном зале, дождаться своей книжки, и все такое прочее.

Но если бы не я, с Леви ничего бы не случилось. Или случилось, только я не понял бы.

В общем, Калев побежал, как только я добрался до лестницы. Он не отбрасывал тени. Может быть потому, что он сам был ей. Я устремился за ним, стараясь не шуметь, в то же время я понимал: если желтоглазый бог не захочет, библиотекарша не услышит меня, может быть, даже не вспомнит обо мне. Я поднялся наверх, затем сбежал по ступеням вниз, в другую сторону, и попал в зал с репродукциями античных статуй. Голые гипсовые дамочки и такие же господа, не соизволившие прикрыться, демонстрировали красоту человеческого тела в разнообразных позициях, среди этих статуй, стремившихся к максимальной имитации жизни, я искал мертвеца. Калев стоял в тени одной из статуй, девчонки с виноградом. Глаза его блестели.

— Не отставай, — прошептал он перед тем, как снова побежать. Это сложно, когда ты куришь с одиннадцати и примерно с того же времени систематически прогуливаешь физкультуру. Я побежал за Калевом к еще одной лестнице, спустился по ней, перескакивая через две-три ступеньки, и уткнулся в дверь, над которой висела табличка «кинозал». Я был уверен, что прежде ее не было, потому что буквы были выведены сверкающим, неземным желтым, а под моими ногами валялся сбитый замок. Табличка загорелась, затем погасла, вызвав дурацкую ассоциацию с телевикториной, в которой участник назвал правильный ответ. Я сказал себе:

— Сделай это ради Леви, хорошо? Давай, Макс, лучшая часть твоей жизни все равно уже за плечами.

Я толкнул дверь и шагнул в душную темноту. Леви, подумал я, только не будь мертвым, и безнадежно измененным не будь. Мне стало так непроглядно тоскливо от одной этой мысли, что я едва не оступился на лестнице и не скатился вниз. Я обернулся к закрывающейся двери, полоска света делалась все слабее, пока не исчезла вовсе. Я стал спускаться вниз, пистолет в кармане показался мне еще тяжелее. Сначала я подумал, что там море культистов, как в кино, по крайней мере я что-то слышал. Затем я понял, что слышу гул самолетов, выстрелы, взрывы, и все, что никак не могло поместиться в этом помещении. А еще я слышал этот странный шум, отличающий старые кинохроники. Конечно, подумал я, кинозал. Отчетливо запахло попкорном. Я вспомнил о шоу «Все звезды».

— Калев, — позвал я. — Калев, ты здесь?

Вопрос мой был такой тихий, что я сам едва услышал его. Компромисс между желанием найти Калева и не дать знать о своем присутствии не удался. Спустившись ниже, я увидел свечение, легкое и холодное, которое исходило от экрана. Надпись над дверью не обманула. Это был кинозал с экраном во всю стену и рядами кресел, большинство из которых были заняты. Здесь не было университетской строгости (когда люди в черных водолазках смотрят Феллини, откинувшись чуть назад на неудобных стульях), скорее это был общественный кинотеатр — дешевая, красная обивка кресел, навязчивый, масляный запах поп-корна. Только вот кино было отнюдь не массовое. Хроники все время сменяли друг друга, это была нарезка. Большинство я узнавал сразу, опыт у меня был большой. Голодные, умирающие люди в дулагах и шталагах, горящая Варшава, кадры освобождения Освенцима и Бухенвальда (надо сказать, союзники никогда не видели ужасов Восточного фронта, ни станций, ни полей смерти). События все ускорялись и ускорялись: Корея, Вьетнам, Чили, Никарагуа, Гаити, затем умывающиеся песком моджахеды, чернокожие с автоматами Калашникова. Я потерял счет государствам и событиям, но часть меня, если бы я захотел, все еще могла разложить эти кадры по полочкам: где геноцид в Руанде, а где репрессии Франсуа Дювалье на Гаити мне было хорошо известно, как и все события вокруг Горького Озера. Мелькали знакомые лица: Генри Киссинджер, Саддам Хусейн, Ричард Никсон, Хо Ши Мин, Хрущев, и многие-многие-многие другие. Я отлично читал язык двадцатого века, язык централизованного насилия. Тогда я подумал: все, что я делал, знал и любил привело меня сюда. Я — часть этого места.

Кинохроники всегда кажутся ускоренными по сравнению с реальной жизнью, движения людей проваливаются в некоторую зловещую долину, очень велик соблазн думать, что перед тобой не реальные человеческие существа.

Люди, смотревшие хроники, были неподвижны. Это было невозможно, кинохроники вещь довольно скучная, не захватывающая, смотреть их, не отвлекаясь, мягко говоря проблематично. Впрочем, может, я все понял и безо всяких логических выкладок, инстинктивно, по-особенной, вещественной неподвижности этих людей. Я обошел кресла и посмотрел на них. У всех было кое-что общее — желтые, цитриново сияющие глаза. Как у кошек в темноте. В остальном это были совершенно непохожие люди: разных рас, достатка и даже эпох. Все это походило на большую костюмированную вечеринку, на очень циничный Хеллоуин. На Хеллоуин, который устроил бы я. Были здесь боевики Аль-Каиды и мирные обыватели в хороших костюмах, вышедшие на работу в самый страшный день, как ни в чем не бывало, американские солдаты и вьетнамские крестьяне, латиносы левые, латиносы правые, хунвейбины и студенты, вышедшие на площадь Тяньаньмэнь, хотя эти-то были изрядно разнесены по времени, но, я был уверен, совершенно не поладили бы в любом случае. Были и те, кого я не мог отправить на конкретную сторону, как игрушечных солдатиков. Безымянные жертвы, безымянные палачи. Вроде Калева. Легкая закуска перед большими потрясениями. Все эти люди были совершенно однозначно мертвы. Раны, ожоги, потерянные навсегда конечности, простреленные головы. Темная кровь в свете экрана иногда казалась почти серебряной. На подлокотниках стояли ведра с попкорном. «Все звезды», значилось на логотипе. Оранжевые буквы и рассыпанные по ним алые искорки, вот это безвкусица. Получалось так, что попкорн делили заклятые враги. То есть, делили бы, если бы не прошла та часть их существования, когда они могли наслаждаться едой. Мертвые, лунно-бледные люди, я думал, что увидев такое, непременно расплачусь или проблююсь, но этого не случилось. Я смотрел и думал о том, что все теперь понимаю. Он питался не кровью. Желтоглазый бог впитывал их, убийц и жертв. Их образы, а, может быть, даже души. Скорее всего души. Ему было все равно, для вечности палачи и жертвы неразличимы, как прямота и кривизна линий в бесконечности. Для человека, даже для парня вроде меня (а может и особенно), это была очень кощунственная мысль. Между всеми этими людьми должна была быть разница. Мы умираем случайно, но, в большинстве случаев, не убиваем случайно. Мы охраняем эту границу, но здесь она была стерта. Для этого существа она никогда не существовала.

Я сумел закурить, у меня получилось даже картинно. Дым поплыл к трупам (хотя они, конечно, не были трупами в самом прямом смысле этого слова, они были репликациями трупов). Вот что делали те желтые слизняки. Они впитывали и и воспроизводили. Подземные звезды, ну да, люди ведь состоят из звездной пыли, так? А подземные люди из подземной звездной пыли.

Так, Макси, ты начинаешь сходить с ума, твои мысли уплывают. Сосредоточься. Он сделал это шоу для тебя, показывает свои игрушки. Он знает, что ты в них разбираешься. Маленький мальчик, который вытаскивает своих солдатиков из коробки, чтобы ты перечислил все времена. Я крепко затянулся, и голова закружилась. Среди мертвецов я увидел Калева. Он, как и все, смотрел невидящими глазами на ход кинохроники. Прошлое не прошло, оно питает новые войны, бесконечно питает бога новых видов войн.

— Калев, — прошептал я, меня затрясло. Это было особенное чувство: узнать своего мертвеца среди безымянных. Я непременно упоминал, что плакать я не умел. Вернее умел, со слезами и всем таким прочим, но — от сильной усталости. Когда же мне было горько, плохо и больно, я трясся, как от температуры, и выглядело это отстойно. И сейчас меня трясло, словно я во второй раз узнал, что Калев умер и, наконец, правильно отреагировал на это. У него больше не было серых, человеческих глаз. Радужницы впитали желтизну подземных звезд.

— Прощай, — сказал я. А Калев ответил:

— Тебя ждут.

Губы его едва шевельнулись, охваченные трупным окоченением, но голос был ясным. Я заметил, что голова его выглядит вовсе не так печально, как в моих снах. И все же я мог видеть его мозг.

— Где? Где меня ждут, Калев?

Я подскочил к нему, заглянул в его лицо, Калев, однако, остался неподвижным. За спиной я снова слышал выстрелы, а передо мной сидел мертвый стрелок. Я подумал, что при желании могу посмотреть на Давида и Шимона. Они ведь наверняка тоже здесь. Где-нибудь на последних рядах. Я прошелся по помещению, слушая команды и взрывы. Эти люди были его едой и его игрушками одновременно. Наверное, странно было бы считать, что бог питается так же, как мы. Уничтожая съеденное, к примеру. Все они оставались при нем. Я не знал, это участь хуже смерти или нет, потому как не был осведомлен о том, что с мертвыми происходит в норме. В темноте я ориентировался плохо, кроме того я страшно волновался и меня все-таки чуточку подташнивало. В углу я нашел швабру и оглушительно засмеялся, затем наткнулся на еще одну дверь. Над ней тут же загорелась желтым надпись «комната для совещаний».