Дария Беляева – Долбаные города (страница 24)

Но я уже знал, что тоже не приду. Дождусь, пока Леви придет в себя, и пойду домой: выставлять видео и ждать комментариев. Мои мысли неизменно возвращались к спиралям (по спирали, хе), и я подумал: это и есть журналистский зуд, который заставляет людей бросать свою жизнь в огонь горячих точек, который заставляет их искать правду. Это было азартное чувство, приятное и опасное, и я наслаждался им. Я бы хотел узнать все, даже если это стоило бы мне жизни. Или, может быть, в свои четырнадцать я до конца не верил, что что-то может стоить мне жизни.

Но у жизни Калева ведь нашлась цена.

Я зевнул снова, закрыл глаза, прислонился головой к окну, чувствуя, как мысли внутри тоже слегка потряхивает от движения. Миссис Гласс разъезжала на темно-синем «BMW» представительского класса, и это было забавно, потому что саму ее звали Мерседес. Сокращенно — Мерси. Испанских корней у нее не было, но ее отец был преподавателем испанской литературы в каком-то из университетов Лиги Плюща (в Йеле, кажется), и имя миссис Гласс было прямым свидетельством того, что он был впечатлен своим предметом. Я представлял, как «BMW» мягко продвигается по главной артерии Ахет-Атона в сторону его сердца, и эта однотонная фантазия усыпила меня.

Я очнулся, когда миссис Гласс затормозила. Делать это мягко она не умела. Наверное, вся ее нежность уходила сыну, остатки разбирали клиенты, а на навыки вождения ничего уже не осталось. Леви жил в самом прекрасном месте, которое я мог себе представить (и я не о том месте, где он жил четырнадцать лет назад). Дом его был небольшим, но таким запредельно благополучным, что казался сказкой. Он был белоснежный, с таким широким, свободным фронтоном, с круглым окном чердачной комнаты, с большой террасой, крышу над которой удерживали колонны. Этот дом был окружен высоким кованным забором. Он был похож на кукольный домик кинозвезды. Кукольный, потому что звезды обычно отстраивали себе особняки протяженнее. Дом Леви был тесно сжат и потому как-то особенно уютен. У них был чудесный сад, заснеженный и мертвый сейчас, зато невероятно цветущий летом. Позади дома был маленький розарий миссис Гласс, где она снимала стресс, ухаживая за кем-то менее проблемным, чем мой папа.

Еще во сне я услышал, как на подъездной дорожке похрустел гравий, а затем нас немного тряхнуло, когда миссис Гласс остановилась. Мерседес Гласс, подумал я сонно, слишком много шипящих для тебя, солнышко.

Затем ко мне пришла еще одна мысль, и уже с ней я открыл глаза.

Саул сделал это.

Он ведь был у могилы Калева до нашего прихода. Это он предложил проверить Шимона и Давида. И он даже гениально предположил, что это чья-то шутка. Какой-то механизм. Я почувствовал такую злость, что мне понадобилось сильно поработать над собой, чтобы прийти в себя. Я помог Леви выбраться из машины. Спать он будет еще часа два, это точно. Я вел его очень осторожно, знал, что ноги у него в таком состоянии заплетаются. Миссис Гласс судорожно искала в сумке ключи. Пока мы с Леви стояли на крыльце, я снова вытащил из его кармана мобильный, нашел в списке контактов Саула и позвонил ему.

— Ты, мать твою, больной! Ты серьезно решил, что мы купимся?!

Я заорал так, что миссис Гласс вздрогнула, Леви только сказал:

— Давай-ка потише, Макси.

Саул неторопливо ответил:

— Привет, Макс! Как Леви? Так ты решил раскапывать могилу или нет?

— Пошел ты, — сказал я, затем грязно выругался, вырвав из пухлых губок миссис Гласс раздраженный стон.

— Ну ты и истеричка, Шикарски, — ответил Саул. — Это даже классно.

Я присовокупил к уже использованным еще несколько ругательств и нажал на кнопку сброса. Леви сказал:

— По-моему, ты с ним слишком груб. Кстати, с кем? И это что — мой телефон?

Миссис Гласс, наконец, открыла нам дверь, и я понял, что угадал. Они уже все украсили к Рождеству. По крайней мере, внутри. Снаружи дом еще ждал своих многочисленных гирлянд.

— Знаете, миссис Гласс, по-моему вам стоит радоваться, что я дружу с вашим сыном. Смотрите, какой он дивно наивный.

— Макси, не ругайся при моем мальчике.

— Вы просто не знаете, что он способен произнести, если наступит на плевок.

Я улыбнулся елке в центре гостиной, как старой знакомой. Хотя, конечно, это была совершенно другая елка, чем в прошлом году, однако украшенная точно так же. Отец Леви не слишком любил перемены, даже крохотные. Так что казалось, будто из года в год в их гостиной стояла одна единственная елка. Она пахла, как джин тоник в мамином стакане и светилась, как мама после того, как опустошит этот стакан.

Дом был украшен блестящими снежинками, столбики под поручнями лестницы увивали, как странный, инопланетный плющ, гирлянды, и у Леви дома всегда было столько света — из-за длинных, широких окон, постоянно чистых, словно время и грязь были над ними совершенно не властны. Все здесь дышало приближающимся праздником, и я смотрел на звезду, застывшую на вершине елки, с детским восторгом. Серебряные и синие шарики, разноцветные диоды, сияющие в своем особом ритме (очень медленно, ведь у Леви эпилепсия), как мне все это нравилось. Под елкой еще не было обернутых в блестящую бумагу коробок с подарками, но я был уверен, что они уже хранились где-то в тайниках отца Леви, он всегда был крайне обстоятелен в этом вопросе. Был у него подарок и для меня, что-то мне подсказывало, что это не ночь с его женой. Наверное, дело было в том, что он спрашивал меня не так давно, как я отношусь к скейтбордам, и я ответил, что положительно, ведь катаясь на скейтборде по оживленной трассе можно стать участником ужасной трагедии, а я так люблю ужасные трагедии.

Гостиная была очень светлой. Знаете, есть такие особые места, которые всегда выглядят хорошо. Обычно это интерьер в бежевых тонах, классика, подкрепленная страхом экспериментов. Все здесь дышало богатством и благополучием, даже цветы, стоящие в дизайнерской вазе на стеклянном столике, казалось, чувствовали себя важно.

У каждой детали в доме был смысл, а все потому, что им занимался профессиональный дизайнер, так что от люстры до паркета, все должно было работать на композицию. Мне казалось странной идея жить в произведении искусства, но Леви утверждал, что дом это всегда просто дом.

Говорят, настоящее богатство отличают скромность и простота. Во всяком случае дома у Леви не было мраморных полов, зеркал в золотых рамках, похожих на троны кресел. Зато был подлинник Джексона Поллока на стене, о котором Леви говорил так:

— Парня стошнило краской, это отвратительно.

Что-то подсказывало мне: отец Леви придерживается того же мнения, однако знает, что искусство — выгодное вложение денег, цены на него растут истерически, их можно раздувать почти до бесконечности.

— Ты проводишь его в комнату, Макси? — спросила миссис Гласс. — Мне будет сложно подняться с ним по лестнице.

— А когда я уложу вашу крошку спать, вы останетесь со мной наедине, так?

— Не так. Но я приготовлю тебе кофе.

— И на том спасибо.

По лестнице Леви шел с неохотой, с капризной ленцой, и я сказал:

— Давай-ка, мне нужно быстрее скинуть с себя этот балласт, твоя мамка не бывает влажной достаточно долго.

— Ага, — сказал Леви, зевнув. Это значило, что он совершенно не понимает, что я говорю. Наконец, мы преодолели сложный этап нашего пути, и я посмотрел на елку сверху вниз (как птица). Звезда на верхушке блеснула мне. Я открыл дверь в комнату Леви, дотащил его до кровати. Леви сказал:

— Только не уходи.

— Не уйду, ты меня утомил.

Леви подтянул к себе одеяло, а я принялся стягивать с него куртку, а затем и ботинки.

— Что ты думаешь делать в будущем? — спросил Леви довольно деловитым для его состояния тоном.

— Бухать водку с «Ред Буллом» через ноздри, как принц Гарри.

На его ботинки налипла кладбищенская земля, и я подумал, что в интересах миссис Гласс как можно скорее пригласить их горничную. У земли, как мне показалось, в черном прятался розоватый подтон крови. Но, может быть, я ошибался, может быть, я просто перенервничал. Может быть, я с самого начала просто перенервничал. Оттого и купился на дешевый фокус Саула.

— Это все он виноват, — сказал я, снимая собственные ботинки. Я не решался посмотреть, кровь на них или краска. — Я тебе говорю.

— Он виноват, — повторил Леви. — Да, ты прав. Во всем виноват Гитлер, я понимаю.

— Я говорю не о Гитлере.

— Но ты всегда говоришь о Гитлере.

— Это чудовищное преуменьшение.

Я лег на кровать рядом с Леви и уставился на огромного ящера, глядящего на меня сверху вниз. У него были металлические ребра и большие, красные глаза. Все в комнате Леви было сделано согласно его плану. Он, как Господь Бог, создавал свой маленький мир за шесть дней, без перерыва диктуя дизайнеру свои условия. Я еще помнил, как Леви звонил мне по ночам, осененный новой, свежей идеей.

— И там будут доисторические растения, только яркие, как граффити! Понимаешь? Круто, да? И джедаи с лазерными мечами!

— Не уверен про джедаев, — отвечал я.

Леви, судя по всему, ценил мое мнение, потому что джедаев не было. Был странный, кислотный парк Юрского Периода с разноцветными динозаврами плоть которых перемежалась разнообразными механизмами, были глазастые, мультяшные цветы. Динозавры были выполнены с анатомической точностью, они смотрелись как фотографии в центре 2D картинки. Комната казалась меньше, чем она была, из-за этих огромных, доисторических зверей на стенах и потолке. Стеллаж с книжками по форме напоминал скелет мегалодона, только масштаб был не тот. Я увидел длинные ряды фантастических книг, которые Леви выстраивал в своем, особом порядке: от треша в мягких обложках до классики вроде Лема или Азимова. Комната Леви была так похожа на тематический парк развлечений, что я никак не мог принять ее, как должное. Над кроватью висел светильник — раскрытая пасть тираннозавра со светящимися зубами. Под подушкой я нашел «Падение Гипериона» Стивенса, немного полистал его, пока Леви устраивался поудобнее, но взгляд мой неизменно возвращался к ботинкам, стоящим у кровати.