Дария Беляева – Долбаные города (страница 23)

Пожалуй, я бы правда с радостью проделал с миссис Гласс все, о чем говорил. Она была маленькая симпатяжка с нежными, большими глазами и классными большими сиськами, так что однозначно, в каждой шутке была доля горькой правды. Миссис Гласс одевалась очень скромно, застегивала под горло длинные платья, с которыми опоздала больше, чем на полвека, много курила, и в чертах ее лица так хорошо угадывались черты Леви, они даже пугались и злились одинаково. Вот и сейчас миссис Гласс кинулась к Леви, и я подумал, что абсолютно так же Леви смотрел на кровь в пульсирующей спирали.

Какой интересный, если вдуматься, символизм.

— Макси! Помоги мне!

В зубах у миссис Гласс была зажата сигарета, так что реплика вышла не очень внятной, зато навела меня на мысли о минете.

— Здравствуйте, миссис Гласс, я…

— Одно слово, и ты остаешься здесь.

Я посмотрел на Леви с тоской и волнением, решил что здесь я точно не останусь. Мы погрузили Леви в машину, он пробормотал пару раз «ма», так что не было понятно, это первый слог моего имени или призыв его матери.

— Можно я сяду с вами на переднее сиденье?

Миссис Гласс выбросила сигарету, покачала головой.

— Нет, прости.

Самообладание к ней уже вернулось, но я видел, что пальцы ее все еще подрагивают. Вот это самообладание. Хорошо, что она выбрала работу с людьми, а не с мелкими деталями. Вроде члена папки Леви. Я устроился на заднем сидении, и Леви, широко зевнув, положил голову мне на колени. Теперь он мог крепко заснуть.

— Почему вы вообще вышли так рано? Еще полчаса до начала занятий.

— Потому что нам не спалось, — ответил я. — Всю ночь думал о вас, и…

— Макс! Расскажи мне все с самого начала.

— О моих эротических фантазиях?

— О том, что случилось с Леви.

Я вздохнул, самым скучным голосом рассказал самую скучную историю, исключив из нее кладбище, кровоточащие спирали и Саула с его любимым цветком. Миссис Гласс слышала такое уже много раз, но кивала с неизменным взволнованным интересом. Она склонилась к прикуривателю, зажав в зубках еще одну сигарету.

— Как думаете, я заслуживаю небольшой награды за то, что я за ним присмотрел?

— А ты бы оставил его совсем одного?

— Никогда, вы же знаете.

Я послал ей воздушный поцелуй, и миссис Гласс взглянула в зеркало заднего вида с усталым раздражением.

— Макс, это совершенно невыносимо.

— Неправда. Вы же знаете, что я никогда не сделаю вам больно, солнышко.

— Не смей называть меня солнышком.

— Вы моя прекрасная дама! У нас куртуазный роман! Ваш муж — мой феодал, раз уж он здесь мэр. Я ничего от вас не хочу, только локон ваших волос, желательно не с головы…

Она затормозила у обочины.

— Выходи из машины, Макс.

— Простите, иногда я не могу себя контролировать. Вам же это знакомо?

— Что?

— Я имею в виду, вы психотерапевт, а я псих, и вы должны были встречаться с подобными случаями.

— Никогда я не видела ребенка более наглого и развязного.

— Я уже почти не ребенок.

Я знал, что миссис Гласс любит меня. Не по ночам и ртом, как я бы того хотел, но кое-что лучше, чем ничего вовсе. Она знала, что я заботливый друг, и этого ей было достаточно, чтобы терпеть мои комментарии по поводу ее лифчиков.

— Ладно, — сказал я. — Просто я завидую Леви, мне не хватает материнской любви.

Миссис Гласс слабо улыбнулась, мысли о Леви всегда вызывали у нее мечтательную нежность, и ее улыбка была до смешного похожа на улыбку Леви.

— Понимаете, с собственной матерью я разрушил отношения в детстве, когда слишком громко орал. Но я ведь просто был маленьким, нервным детенышем, и очень хотел любви.

— Хорошо, что ты это признаешь, Макс, но я не твой терапевт.

— Моя мама любит все цветное. Но даже когда я болел ветрянкой, во мне не хватало оттенков, чтобы заменить ей палетку «Urban Decay».

— Макс, пожалуйста.

— Ну хоть вы меня любите?

Она сдалась. Открыла бардачок, достала упаковку ирисок и протянула мне.

— Люблю, Макси.

— Я думаю, вы еврейка.

— Что?

— У вас семитские глаза. О, этот взгляд, отражающий избранную природу нашего народа!

Я принялся выпутывать ириски из плена упаковки, и мне стало так тепло и приятно оттого, что миссис Гласс возила в бардачке закуску для меня. Она то и дело посматривала в зеркало заднего вида, чтобы наткнуться взглядом на спящего Леви. В какой-то момент выражение ее лица изменилось, стало по-мышиному напряженным, испуганным.

— Твои ботинки, Макси. На них кровь.

— У меня обалденно длинные ноги, правда?

— Откуда на твоих ботинках кровь, Макс?

— Вы все время повторяете свои вопросы, как будто я их не понимаю.

— Потому что ты делаешь вид, что не слышишь меня. Откуда кровь?

— Шла у меня из носа, — сказал я. — Вчера, когда Гершель врезал мне. Я просто не мыл ботинки.

Миссис Гласс задумчиво кивнула, заправила прядь волос за ухо, и взгляд ее вернулся к дороге.

— Будь осторожнее, Макс. Хорошо?

— Если вы так просите, моя прекрасная дама.

— «Прекрасная дама» нравится мне больше, чем «солнышко». Давай начнем с этого.

— Давайте начнем с поцелуев.

Она раздраженно цокнула языком и замолчала. Я всегда вызывал у миссис Гласс странную досаду, словно она понятия не имела, как объяснить мне, что я живу неправильно, а ведь это было важнейшей частью ее профессии.

— Ты чувствуешь себя лучше? — наконец, спросила она.

— Ну, да. Жду, пока подействует литий. Кстати, а «Золофт» подействует?

— Я думаю, твой отец делает большие успехи.

— Он плачет.

— Да. Он плачет. Это намного лучше, чем то, что происходило с ним в прошлом году.

Я смотрел в окно, следя за проезжающими мимо машинами, за вывесками магазинов, за потухшими, мертвоглазыми фонарями. На меня вдруг накатила тошнотворная усталость, и я широко зевнул.

— Поспи, Макси, — сказала миссис Гласс. — Я позвоню в школу и предупрежу, что Леви не придет, а ты задержишься.