Даринда Джонс – Грязь на девятой могиле (ЛП) (страница 53)

Однако я видела только кошмарную старуху. Как поставленный на паузу фильм ужасов.

— Что именно ты видишь? — спросил у меня Билли.

— На каждой детской фотографии я вижу старуху. Зато на остальных вижу вас с Эрин и других членов семьи.

— Уверена?

— В смысле?

— Откуда тебе точно знать? Ты же можешь видеть сквозь старуху?

— Ну да.

— Тогда покажи те фотки, где ты ее видишь.

Я указала на первую. Билли кивнул. На вторую — он снова кивнул. На третью, четвертую и дальше — все одно и то же. Эрин была так предана семье, что это само по себе очаровывало. Мы подошли к фотографиям на стене. Все они были в белых рамках и со вкусом размещены.

Дети были только на двух из них. Я показала на снимок, который был ближе ко мне.

— Тут тоже ее видишь? — нахмурился Билли. Я кивнула, а он покачал головой: — Это двоюродная бабушка Эрин — Новали. Умерла то ли в тридцатых, то ли в сороковых.

Удивившись, я показала на второе фото. Билли снова покачал головой:

— Это тоже Новали.

— А я вижу только шизанутую призрачную старушенцию. Зачем Эрин фотографии родственников, которых она никогда не видела?

— В этом вся Эрин, — ответил Билли. — Любит старые фотки, вещи и всякую фигню. К тому же история Новали — настоящая трагедия. Думаю, даже несмотря на то, что они никогда не встречались, Эрин чувствует с ней какую-то связь. Да и все старшие родственники говорят, что они похожи как две капли воды.

— Почему жизнь Новали стала трагедией?

— Насколько я знаю, она была чокнутой. В смысле по-настоящему, с диагнозом и все дела. Поджигала все, что попадалось под руку. Рвала газеты с фотографиями без всякой причины. Почти всю жизнь провела в психушке.

К сожалению, такое поведение характерно для множества психических заболеваний и даже может возникнуть в результате детской травмы или болезни.

— А знаешь, — вдруг сказал Билли и направился в коридор, — кажется, наверху кое-что есть. — Он опустил лестницу, ведущую на чердак, и полез наверх, а потом вдруг вспомнил, что на нем только полотенце. — Пойду, наверное, штаны надену.

— Пойди, наверное, — усмехнулась я.

А жаль. В полотенце он очень даже ничего. Подарю-ка я и Рейесу полотенце. Всем ведь нужны полотенца, правда? И никаким отчаянием с моей стороны тут вовсе не пахнет.

Билли ушел одеваться, а я решила еще раз присмотреться к фотографиям на стене. Оказывается, у Эрин невероятная способность сочетать старое и новое. Некоторые вещички казались ужасно хрупкими и нежными.

Оказавшись перед какой-то небольшой картиной, я остановилась. Судя по платью на женщине, рисовали ее где-то в начале двадцатого века. И да, это была она!

— Билли!

Он прибежал, на бегу надевая рубашку.

— Что-нибудь нашла?

— Это она? — спросила я. — Клянусь, это женщина могла бы быть близняшкой Эрин.

Билли прищурился:

— Кажется, да. — Сняв картину со стены, он перевернул ее обратной стороной. — Точно. Эрин все подписывает. Здесь написано «1910, Новали Смитс».

Я рассматривала картину так и эдак, но Новали рисовали совсем юной. Невозможно было понять, она та страшная старуха или нет.

— Ты ее тут видишь, да?

— Вижу. Что ты собирался показать мне на чердаке?

— Чуть не забыл! Эрин любила рисовать, когда была маленькой. По-моему, даже срисовывала старые фотографии. Может быть, есть копия еще одной фотографии Новали.

— А Эрин, случайно, не рисовала Новали, когда та была старше?

— Давай узнаем.

Я полезла по лестнице, и ситуация показалась до боли знакомой. Перед глазами заплясали картинки.

— Я недавно потолок проломила. Тут я точно не упаду?

— Точно. Чердак полностью отремонтирован.

— Ну, ладно.

Кое-что попередвигав, Билли наконец нашел коробку со старыми рисунками Эрин. Оказывается, она потрясающая художница! Причем практиковала в свое время гиперреализм. Любой из ее рисунков дал бы фору современным фотографиям.

— Эрин все еще рисует?

— К сожалению, нет. Я к тому, что… да ты сама все видишь. Мы могли бы разбогатеть, — пошутил Билли. — Она перестала рисовать, когда умер ее первый ребенок.

— Потрясающий талант…

Мы изучили вдоль и поперек все рисунки, проверили даты и имена, поискали фотографии, с которых срисовывала Эрин.

— Нашел одну, — сказал Билли и протянул мне рисунок. — Оригинал внизу.

Глядя на портрет, я могла понять, почему Эрин выбрала именно этот снимок. Она сосредоточилась только на лице, а остальные детали бледнели и словно сливались в дымку. Женщина на рисунке была уже в преклонном возрасте. На коже виднелась сеть тонких морщин, а с глазами что-то было не так. Они смотрели куда-то вдаль. И вдруг до меня дошло почему.

— Это траурный портрет.

— Ничего себе! Откуда ты знаешь, в каком она тут настроении?

— Да нет же! Траурный — значит, посмертный. Когда делали снимок, с которого рисовала Эрин, Новали уже была мертва.

Билли отшатнулся, словно ему было страшно опять прикасаться к рисунку. С трудом удалось подавить порыв сунуть листок ему под нос и заорать «Смерть трусливым вшам!». Да уж. Порой мои мысли меня саму поражают.

— Что ж, мы разгадали тайну.

Пару секунд Билли помолчал, а потом спросил:

— Думаешь, это она? Та женщина, которую я видел?

— Если только тут не тусуются два призрака сразу, то да, она.

— Тогда какого черта? Зачем ей убивать Ханну?

Я пожевала ноготь.

— Не знаю. Я вообще не уверена, что она хочет убить ребенка.

— И что нам теперь делать? Как ее остановить?

— Понятия не имею. — Билли уставился на меня с отвисшей челюстью, поэтому пришлось объясниться: — Я ее вижу так же ясно, как ты видишь меня, но я не знаю, что с ней делать. В общем, я ни разу не эксперт, но у меня есть связи.

— Какие такие связи? — подозрительно нахмурился Билли.

— Ну-у, эм-м… нематериальные. В общем, я поспрашиваю и постараюсь узнать все, что смогу.

Он опять помолчал, а потом взглянул на мою руку:

— Вообще-то, это тебе уже не понадобится.

Я покосилась на кочергу, которую все еще крепко сжимала, и с которой залезла на чердак.

— Точно. Извини. — Положив кочергу на пол, я неуверенно проговорила: — В общем, не пойми меня неправильно, но мы с Эрин… не очень-то ладим. Может быть, ты не будешь рассказывать ей, что я вломилась к вам домой?