Дарина Стрельченко – Куклолов (страница 40)
– Без тапок не пускаем.
Он готов был рассмеяться от абсурда. Переступил с ноги на ногу, чтобы хоть как-то согреться. В голове вертелись самые дурацкие способы достать тапки, а в животе неприятно жгло – отзывалась острая, съеденная натощак лапша…
– Пятьдесят рублей пара. Будете покупать?
– Буду!
Дверь наконец открылась. Олег ввалился внутрь, не чуя ног, затащил чемодан, вынул из кошелька пятьдесят рублей, схватил тапки…
– Молодой человек, вы хоть отряхнитесь!
Он с недоумением оглядел натёкшую с него лужу. Провёл ладонью по шапке – к полу, как мелкие белые мотыльки, устремились снежинки.
– На улице отряхнитесь!
Он выбрался на крыльцо, одной рукой придерживая чемодан, потопал, стряхнул снег с капюшона и рюкзака, заскочил обратно. Видя суровую хозяйку сквозь мутноватую, с алыми прожилками пелену, стянул ботинки, надел тапки. Сунул ботинки под стойку.
– Чемодан будете в камере хранения оставлять? Сто рублей сутки.
– Нет!
– Прямо по коридору душ. Комната – третья налево.
Он послушно выбрался в полутёмный, уставленный стеллажами коридор, отсчитал третью дверь, почти вслепую нашарил ручку и ввалился в душное, тёмное помещение, вдоль стен которого стояли двухэтажные кровати. Раздавалось похрапывание; в углу светился чей-то телефон.
– Нижняя у окна, – подсказала из-за плеча хозяйка. – После одиннадцати – режим тишины. Кухня рядом с душем. Чай, кофе…
– Спасибо, – выдохнул Олег.
Хозяйка, не прощаясь, исчезла. Он прошёл внутрь, закатил чемодан под кровать и сел, наслаждаясь твёрдой, не колеблющейся и не движущейся опорой. Потом наполовину лёг, так и оставив ноги стоящими на полу. Сон навалился такой тяжестью, что сопротивляться стало почти невозможно.
Грязный, потный, даже не раздевшийся. Что бы сказала Катя? Что бы мама на такое сказала?
– Пять минут, – прошептал Олег в полузабытьи. – Пять минут, и я пойду сполоснусь.
Уже почти не сознавая, что делает, на автопилоте нашарил ногой чемодан. Прижал к нему пятку поплотнее, закрыл глаза…
– Пять минут.
Когда он проснулся, комната была пуста, а в окно светило ослепительное, предвещающее скорую весну февральское солнце.
…Через два часа Олег обнаружил себя на подъезде к усадьбе Шереметьевых в Кусково и так и не вспомнил ни метра дороги. Выглянул наружу через забрызганное автобусное окно. Еловые лапы, кедровые ветви, сосновые корни…
– Я тут на балах танцевала, – шепнула Изольда.
Олег мотнул головой и выбрался из стылого автобуса. Игнорируя собравшуюся вокруг гида группу, побрёл по снегу прямо к усадьбе. Услышал донесённое ветром начало рассказа:
– По слухам, граф замуровал в крыше свою незаконную жену, а в подвале под конюшней содержал подпольное варьете…
– Какой интересный, однако, граф, – пробормотал Олег, проваливаясь во всё более глубокие сугробы. Странно: музей же; вроде бы, должны чистить дорожки. Но что-то не чистят.
По уму следовало сразу забраться в Голландский домик, но как проникнуть туда в одиночку? Терять полдня на экскурсию с группой не хотелось. Олег натянул на запястья перчатки, вдохнул и бросился в сугробы вплавь. Окольным путём пробрался к крыльцу – оно стояло в торжественном безвременьи, в обрамлении колонн, ваз и фарфоровых от ледяной белизны Венер и амуров. Кедры в аллее вымахали до гигантских размеров и почти скрывали солнце, похожее на фольгу от плавленого сыра – такое же золотистое и мягкое.
Снег с широких, бледно-изумрудных еловых лап сыпался за шиворот и в лицо. От солнечных полос на сугробах рябило в глазах.
– Молодой человек!
Олег вздрогнул, заозиравшись. Насыпавшийся на рюкзак снег полетел во все стороны.
– Молодой человек! Вы от группы отбились?
Заметили-таки. Может, к лучшему.
Он настороженно кивнул и, аккуратно ступая по чьим-то полузаметённым следам, взобрался на крыльцо. Окликнувшая его женщина в синем кардигане глянула на часы:
– Они только начали, можете ещё догнать. Или тут подождёте, пока они не придут? Уличная часть минут пятнадцать. Потом – здесь проходка.
Проходка. Олег усмехнулся про себя: термин-то какой.
– Тут подожду. Спасибо большое.
– Заходите. – Женщина посторонилась, кинула: – Гардероб, дальше буфет. Можете чаю выпить, если замёрзли. У нас еловый чай, очень вкусный.
Он ступил на деревянную, скрипнувшую половицу. Тело слегка заклинило; сбило дыхание.
– Благодарю, – с трудом сдерживая мандраж, выговорил он. Какой чай, когда он так близко от следов Арабеллы?
Он сделал вид, что сдаёт куртку в гардероб, но, стоило тётке отвернуться, – скользнул вдоль пластмассовой стенки, юркнул за угол и выдохнул. Всё. Теперь – самостоятельная прогулка. Никаких экскурсий. Об искомом экспонате тут не расскажет никакой гид.
По спине, теплея, бежали иголки предчувствия.
Солнце било из узких верхних окон (широкие нижние почему-то были заколочены и завешаны мешковиной), и лучи доходили до пола как сквозь толщу морской воды: зеленоватые и блестящие. Это сходство с подводным царством усиливало предвкушение; где ещё выжидать русалке, как не здесь, в этом рукотворном, иллюзорном море?
Изо рта при дыхании вырывался пар – видимо, отопление работало вполсилы. Олегу показалось, что в складках портьер искрилась изморозь – хрупкий жемчужный узор по закипи вишнёвого бархата. Может, дело было в распахнутом окне: вуаль над ним подрагивала, выгибаясь парусом от резкого ветра.
Всё было как на затихшей глубине. Вот только запах… Запах выбивался из общей картины, настораживая, дразня. Он не напоминал ни театр, ни дно морское. Пахло отмокшей масляной краской, сырой глиной и молью, воском и чем-то ещё, сладким, вроде канифоли. Как в местах, откуда люди ушли, где уже очень долго не топили, не ели, не жили…
Холл дома Шереметьевых встретил Олега как ледяного короля: тишиной и нетронутостью, прохладой и траурными провалами шпалер с видами летнего парка и мрачным прищуром императрицы[23].
Ни одного сотрудника, ни одного туриста не было поблизости. Не звучало голосов. Вроде бы дом был жив, но как будто кто-то колдовским посохом заморозил время, заставил людей исчезнуть. Тут отставлен от стола стул, будто клерк только что оторвался от картотеки; тут шуршит на ветру страницами незакрытая книга (по переплёту – меховой ворот из инея); тут грозно щурится подслеповатая, смолкшая сигнализация.
– На третий этаж, – шепнула Изольда. – Там склад декораций для домашнего театра. Там пока не найдут…
Олег не смог бы сказать, насколько верит в реальность её голоса. Но послушно пошёл на третий этаж. Чтобы попасть в Голландский домик, нужно выйти – а у входа наверняка пасётся та тётка в кардигане. Так и так придётся пока где-то побродить, да и согреться надо. Так почему бы не на третий этаж? Тем более – склад декораций.
Потирая красные, в цыпках, руки, Олег полез наверх, зашагал по скрипучему паркету, кое-где совсем облысевшему, кое-где покрытому ветхой ковровой дорожкой. У подножия лестницы против воли застыл: с высоты пролёта между первым и вторым этажом на него глянул белолицый старец в сером балахоне. Рядом со старцем, смотря чуть вбок, стоял мужчина с бородой и смоляными кудрями, в красной рубахе и синих джинсах.
Оба замерли. Олег не сразу сообразил, что они написаны маслом.
Он поднялся, шагая через ступень, подошёл к громадной раме. «Слово», Игорь …байло… – первые и последние буквы фамилии затёрты.
Олег глядел на старца с бельмами вместо глаз, не в силах оторваться; едва слышал, как в голове щёлкает серебристым шепотком:
– Голландский домик… Итальянский домик. Копия Версальского дворца. В Кусково жили на широкую ногу…
А потом словно спала пелена, старец с полотна подмигнул Олегу, и он, прикусив язык, припустил прочь. Перед глазами замелькали изразцы, камины и часы, позолота и плесень, вазы, рамы, канделябры и бюсты…
В один прыжок Олег пересёк Малиновую гостиную, где стены будто пропитали бледной ягодной кровью, миновал вычурную парадную спальню, в которой в жизни никто не дремал, кроме смотрительниц музея. В кабинете-конторке едва не споткнулся о столик для хранения нот, потом возникла узкая, как пенал, диванная, библиотека, ещё одна роскошная опочивальня с голубыми подушками… В картинной, среди позолоченных рам, полуголых дам и шёлковых обоев, Олег выдохся и притормозил, держась за бок. Но тут, поглаживая оперение стрелы, с полотна покровительственно кивнул румяный амур, и Олег опрометью бросился дальше, дальше, сквозь коридоры, покои и комнаты, мчался, жмурился, завидев зеркала, и отмахивался, заслоняясь от вспыхивавшего в лицо солнечного света.
Ниже, ниже, ниже…
Вывалившись в снежный полдень, он замахал руками, стараясь сохранить равновесие. Не смог – плюхнулся в сугроб. Вдали показались люди: они рябили и рассеивались солнечной дымкой в хрустящем от окрепшего мороза воздухе.
Олег сел на корточки, натянул капюшон, стащил со спины и обхватил руками рюкзак. Как вы там? Потрясло вас знатно, милые мои… Но не с чемоданом же было сюда тащиться, с чемоданом я уже намучился…
Мысли кутали, как тяжёлый шарф, как гобелен из парадной прихожей. Он просидел бы так ещё тысячу лет, если бы не мокрый холодный нос. Кожу щипало от сырости.
Олег утёрся рукавом, встал и побрёл по дорожке, обнаруживая, что ноги еле гнутся, а пальцы совсем одеревенели.
За псарней и конюшней, куда он забрёл в поисках Голландского домика, было чуть теплей: вокруг качались деревья французского сада, и густые ветви, хоть голые, но раскидистые, всё же защищали от ветра.