Дарина Стрельченко – Куклолов (страница 19)
– Да. Я понял. Спасибо.
Прошёл по гулкому коридору, спустился в гардероб, забрал куртку. Спросил себя: сколько можно прогуливать? Махнул рукой и пошёл на улицу. Катя так и не ответила; больше того, даже не прочитала утреннее сообщение.
Автобуса долго не было; я замёрз и зашёл погреться в торговый центр. Всё вокруг было словно в тумане; расплывались огни. Меня занесло в магазин с сумками и кошельками. Прямо над кассой, на чёрной прямоугольной рамке, висели цветные бархатные мешки.
– Сколько? – хрипло спросил я. Даже не услышав суммы, достал тысячу. Оказалось, мало. Выложил вторую, велел: – Голубой.
Руки дрожали, но я всё равно аккуратно упаковал светло-голубой, с серебристой оторочкой мешочек в полиэтиленовый пакет и осторожно положил в рюкзак поверх пенала. Не хотелось, чтобы мешок помялся в дороге.
– Тебе понравится, – пообещал я. Вышел, сел в подкативший автобус, не заметил, как ноги донесли до общаги. Тщательно вымыв руки, не раздеваясь, достал бархатный мешок и раскрыл чемодан.
– Так тебя никто больше не будет смущать, – виновато сказал я Изольде и спрятал её в мешок. Строго глянул на прочих кукол, закрыл чемодан, снял куртку и пошёл в кухню – устроить себе чего-нибудь пожевать. Встретил там обкумаренного Ярослава; он сидел на широком подоконнике в окружении отмокающих кастрюль и лениво вытягивал губы трубочкой.
– Привет.
– Здоро-о-во, – протянул он, кажется, не вполне узнавая. – Как жизнь-жестянка?
– Пучком. Ты Катю не видел?
– Катя, Катя, Катерина, распрекрасная картина… – на манер цыганской песни пропел Ярослав. – Покинула нас Катюшка.
Что-то дёрнулось внутри.
– То есть?
– Вызвали её на съёмки в Америку. На девять месяцев.
– В смысле? Ты что несёшь? – хмуро спросил я, подступив к окну. – Ярослав! Нормально скажи!
– Я тебе нормально говорю. Нрмально…
Глаза у него косили. Пытаясь разобрать всё более невнятные фразы, я нагнулся, глотая воздух ртом, чтоб не вдыхать перегар.
– Нрмаль… Уехала она. Съёмки у неё будут, то ли в Голландии, то ли в Беларуси… Кто её разберёт.
– Почему так надолго?
Мозг ещё не верил, а сердце уже трепыхнулось, сложило крылышки. Снова привет – снова прощай.
– Кто её знает. – Ярослав икнул, со звоном врезался локтем железную миску. – Кто знает её…
– А ты чего так накумарился?
– Катя-Катя-Катери-и-и-на! – снова затянул Ярослав.
Я плюнул и вышел. Какая Голландия, какие девять месяцев? Бред какой-то. Батюшки, какой же бред, какой же меня окружает бред… Если хочешь кого-нибудь потерять – привяжись. Рецепт, проверенный на все сто.
Я вернулся в комнату. Посмотрел в потолок. Посмотрел в пол. Крепко-крепко зажмурился и запрокинул голову.
– И сказал Соломон: и это пройдёт, – отчётливо произнёс кто-то.
Я вздохнул, кивнул, сел и подтянул колени к груди. Обнял их руками. Сжался, уткнулся лицом в давным-давно не стиранные джинсы.
– И сказал Соломон: и это пройдёт.
Через открытое окно влетал ветер; бесшумно и плотно шёл снег.
Часть II. «Серая мельница»
Глава 1. Катя
Осень стояла звонкая. Ноябрь перевалил за середину, но не было ни слякоти, ни серого, виснущего и давящего неба. Только насыщенно-синий простор, чёрные ветви, устланные оранжевым, бронзовым, тёмно-золотым тротуары. Даже вокзал пах не как обычно – поездами, смазкой, – а с примесью сладкого, золотоосеннего запаха смерти: жгли листья.
Поезд медленно вползал на перрон, и Олег, до этого совершенно равнодушный, ощутил укол тревоги. Не тревоги даже – чего-то невнятного. Неопределённого.
Они не виделись девять месяцев. Звонки, видео, сообщения, конечно, были, но редко – по пальцам пересчитать. С чего ей его помнить? С чего ей вообще понадобилось просить его её встретить? И чего ему ждать от этой встречи?
Чем ближе подходил двенадцатый вагон, тем сильней трепыхалось внутри. Олег с презрением понял, что начал дышать неровно. Сжал ладони. Глубоко вдохнул. Осторожно растянул губы в спокойной улыбке.
Сфокусировался на номерах вагонов. Седьмой. Восьмой.
Поезд остановился резко, рывком, на два вагона раньше, чем нужно. Пришлось бежать. К той секунде, когда проводница выскочила на платформу и вытянула площадочку для перехода из вагона на перрон, Олег уже стоял у дверей. Улыбка сползла, и дышалось опять тяжело.
«Ну и ладно», – подумал он, а в следующий миг из вагона шагнула Катя, вывезла за собой чемодан и принялась озираться.
Олег дёрнулся вперёд. Схватил её чемодан.
– Привет! – выдохнули оба одновременно, и Катя рассмеялась – всё та же, всё та же худенькая, хрупкая Катя.
– Как доехала? – застигнутый врасплох внезапным приступом тепла, спросил Олег.
– Устала. Четыре транспорта сменила. – Она снова засмеялась и потянула его за локоть подальше от вагона. – Давай отойдём, чтоб не мешаться. Даже не верится, что ещё сегодня была в Хельсинки.
– Путешественница, – усмехнулся Олег. Протянул руку: – Давай сумку.
– Да ладно, она не тяжёлая.
– Давай, давай.
От Кати и её багажа пахло поездом, всей этой терпкой, узнаваемой смесью, присущей любому вагону: пыль, пот, курево, лапша, влажный пол, туалет, облупленный нагретый титан. Сама Катя действительно выглядела очень уставшей: глаза запали, кожа бледная, и на лице – ни капли румянца. Зато она покрасилась: волосы стали темнее, куда рыжее, чем Олег помнил; – и стала, кажется, ещё более тощей.
– Тебя там вообще не кормили? – удивлённо спросил он.
Катя помотала головой:
– Кормили, конечно. Просто работать приходилось много. Ну ничего, отосплюсь.
– Катя-Катя, – вздохнул Олег, сравнивая её образ с тем, что помнил.
За девять месяцев чудаковатого общения на расстоянии ему удалось влюбиться, остыть, соскучиться, снова влюбиться и снова как-то подостыть. Время, занятое экзаменами, поступлением, МЕТом, обустройством в общаге, кладбищенскими и имущественными делами, мелькнуло, как не было. Оглядываясь назад, Олег видел пропасть: словно шагнул из болотистого, страшного дня в день сегодняшний, относительно устойчивый и ровный. Но под ногами всё равно осталось смутное, вяжущее ощущение черноты, страха. Всё изменилось. Всё. И только Катя, словно островок, связывала его с прошлым, с теми первыми днями, когда он ещё не совсем отошёл от дома. Её не было в этой чёрной дыре, и потому на ней не было нестираемого, отравляющего душу налёта тоски.
А теперь она вернулась – такая яркая и живая. Такая настоящая, в отличие от обитателей его чемодана.
– Тебя куда проводить? До общаги?
– Ага.
– А почему родители не встречают?
– Так родители-то у меня не в Крапивинске, – ответила она. – Я уже к ним заезжала, но надолго не осталась. Всё-таки почти конец семестра, а я ведь и прошлый-то кое-как закрыла дистанционно. Не хочу в этот раз повторения. Такой дурдом был… Постараюсь сдать без хвостов и поеду домой на Новый год нормально.
– Ясно. Голодная? – из вежливости спросил Олег.
– Немного. Но мне мама кучу еды с собой положила, так что…
– Если хочешь, заедем куда-нибудь перекусить, – предложил он, таща её чемодан по неровной, в трещинах и буграх платформе. – Тут недалеко есть хорошая кафешка.
– Да ладно, – покачала головой она, – не надо. У меня правда полно еды. Очень хочется в душ скорее. Да и в комнате, наверно, полный бардак. Не представляю, что там за год натворили. Хорошо хоть, не перетасовали никого и девчонки те же.
Те же, да не те; когда они приехали в общагу, оказалось, что две из Катиных соседок съехали, а третья привела парня, который, судя по обилию мужских вещей, обосновался в комнате давно и надолго.
Катя застыла на пороге. Растерянность её совершенно не красила; выглядела она в эту секунду мрачной и жалкой. Надо признать, Олег и сам растерялся, заглянув в комнатку, забитую шмотьём и хламом настолько, что пустовала только узкая тропинка к столу. На кровати, с головой накрытый жёлтым пледом, храпел некто; с другой стороны свешивались через край массивные ступни.
– Ты что тут делаешь? – очнувшись, рявкнула Катя, в два шага подлетев к кровати и сдёрнув плед. – Ты какого фига на моей постели спишь?
Плед жирным плюшевым питоном сложился на полу. Обнаружившийся под ним заросший юноша всхрапнул, распахнул глаза и вскочил.
– Кто такой? – отрывисто спросил Олег, проходя в комнату и отодвигая Катю, у которой побелело лицо и ладони сжались так, что засветились в сумраке костяшки.