Дарина Стрельченко – Исчёрканная (страница 4)
Временами Маргарите казалось, что Лена – пришелец из другого мира. Всеми этими песнями, кексиками, яблонями она держится, но скоро оторвётся и улетит. От этой мысли окатывало холодом, очень страшно было снова остаться одной. Без Ленкиного птичьего голоса, без руки из будущего, из которого едет эта запаздывающая маршрутка.
Экзамены они не сдали, как и не посадили яблони. Маргарита завалила, а Лену в гипсе – снова схлестнулась с активистками – никуда не пустили. Лена видела, как они били стёкла в подвале. На угрозы, попытки подкупить и заткнуть не реагировала, заявила, что обо всём расскажет надзирателям. И рассказала. Но активистки, перед тем как отправились в ШИЗО, подкараулили её у хозблока и набросились.
Маргарита услышала шум ещё от дверей. Ругая себя – нельзя было Ленку отпускать, дура, вот дура, она пять метров спокойно пройти не могла, а? – пошла, потом побежала на голоса.
Их окружили кольцом между сараями и помойкой: Лену и трёх девок-стукачек из активисток, которые сотрудничали с администрацией – следили за порядком и били за всё подряд. Проталкиваясь, в щели между спинами Маргарита разглядела, как мелькают чужие ноги, молотят воздух и что-то внизу на мёрзлом асфальте. Аня сказала:
– За подвал бьют. – Хотя было и так понятно.
– Не. За то, что в каждой бочке затычка.
– Лезет поперёк всех, вот и огребла.
– Да она тут сама главная активистка, блин.
Никто не кричал: активистки работали молча, а Лена только охала при каждом ударе. Маргарита, тяжело дыша, прорвалась наконец вперёд и застыла. Картина была не новой: тело на асфальте и кровь.
Лене с размаху заехали ботинком в бок. Что-то хрустнуло. Кто-то сплюнул:
– Ёб твою мать!
Кто-то советовал:
– По голове не бей.
Лена попробовала подняться и получила кулаком в лицо. Маргарита дёрнулась вперёд, чья-то рука ухватила её за локоть:
– Куда лезешь? Это их разборки!
Маргарита вырвала локоть, но ноги стали свинцовыми. Не получалось шагнуть.
– Сдохнешь! – зашипела Лене одна из активисток. – Думаешь, умная? Думаешь, умная, блядь?
Маргарита стояла не двигаясь, а внутри вскипало прошлое, она видела перед собой Галю, её подпевалы галдели вокруг. Маргарита задыхалась, будто её саму пнули в бок.
– Застремалась, Ритка? – бросила Галя и рассмеялась прокуренным резким смехом. – Зассала? Боишься, что УДО не дадут?
Всё снова было как в толще воды, в мутном пузыре, а та девка, которая вроде была поспокойнее остальных, поднимала теперь кирпич. Откуда он тут? Ровный какой, мелькнуло в мыслях.
– Она ж убьёт её! – ахнул кто-то.
Маргарита, преодолевая себя, не шагнула – почти толкнула себя вперёд. И поняла, что стоит на месте. Ещё одна Галя. Ещё раз там, в тупике коридора возле окна. Лена перешагнула черту, а Маргарита застыла.
Заорали, засвистели сзади, все бросились врассыпную, только Лена осталась на асфальте, лицо в крови, с налипшими волосами. У неё были раскинуты руки, как будто она даже не пыталась закрыться, а собиралась прыгать куда-то в другой плоскости.
Кто-то рывком отодвинул Маргариту, Лену окружили, потащили куда-то. Маргарита смотрела на тёмное пятно на асфальте. Прошлое наплывало, нагибало к земле.
Она всё пыталась спасти Лену от чего-то, что бродило рядом, – сама не понимала от чего. Какое-то чудовище, оно дышало в потёмках, рыскало по колонии, по всему миру. Против него, во всех его лицах, как будто была одна Лена. И Лена не испугалась, не спряталась, когда оно вышло на свет тремя активистками. А Маргарита застремалась. Зассала. Потому что УДО обещали. Потому что Лена простит. Потому что она трусливая Рита, мразота, чмо.
Все уже разошлись, а её выворачивало раз за разом на то место, где Лену били.
Когда Лене стало лучше, её перевели в общий лазарет. В первый же день Маргарита зашла к ней вечером, сразу как отдежурила по кухне. Лена лежала, глядя в окно. За решёткой качались ветки и сгущались сумерки. Она была вся в бинтах, левая рука в гипсе, полголовы острижено. Царапины на лице схватились коркой, и выглядело это жутко.
– Э‐эй. Лен.
Лена повернула голову. Маргарита осторожно присела рядом, стараясь, чтобы матрас не дёрнулся. Ей сказали, Лене до сих под колют обезболивающее: сломаны три ребра, рука, челюсть, повреждены коленные чашечки. Лена рвалась на экзамен даже в таком состоянии, но из-за лекарств в голове стоял туман – так она написала Маргарите, когда смогла держать ручку.
– Приветик.
Где-то высоко была приоткрыта форточка. В лазарет доносились запах дождя и шум с дороги. Ветки мотало ветром, по стенам прыгали тени.
«Ты тут как?» – хотела спросить Маргарита, но сказала совсем другое:
– Ты мне так и не рассказала, чем песня закончилась. Про маршрутку.
Лена пошарила глазами по потолку, будто искала там текст. Пообещала:
– Я тебе напишу потом. Завтра.
– Завтра, – кивнула Маргарита. Слово было как заклинание, что Лена точно напишет. А ещё как камушек во рту. Ещё пятьдесят четыре «завтра», всего пятьдесят четыре дня, и…
Ей все говорили: не считай. Но оно как-то само считалось с тех пор, как сказали, что получилось с УДО. Несмотря на то что экзамен завалила. Кексики помогли – адаптация, позитивная деятельность. И ещё Мирра вроде как поспособствовала, собирала какие-то документы.
Маргарита пыталась оправдываться перед собой: влезла бы тогда, вступилась – ничего не изменилось бы, обе бы огребли, а об УДО и речи б не было, и Миррины усилия бы тоже пошли прахом. Мысленно огрызалась, спорила с внутренним голосом, который оказывался иногда голосом Лены. Бесилась. Шла в ларёк, покупала на деньги со швейки конфеты, передавала в лазарет. Не знала, что ещё может сделать.
Она и теперь не знала. Нащупала Ленину руку под одеялом:
– Спи давай. Выздоравливай.
– Ага.
– Ну… пойду, что ли. – Поднялась. Сглотнула. Снова села. – Лен. Лен, прости.
Лена вздохнула. Тихо спросила:
– Ты из-за драки, что ли?
Маргарита не ответила. Не смогла ответить: было стыдно и грязно.
– Это же механизм жестокости. – Лена шевельнулась, пробуя достать руку из-под одеяла. – Он показывает, как бывает, когда все просто стоят и смотрят. Ты одна бы ничего не сделала.
– Но ты же пыталась сделать. Одна, – выдавила Маргарита.
Лена усмехнулась, скривилась от боли и ответила так же, как тогда в кухне:
– Прости, дорогая, мне некуда больше идти.
Она продолжала упорно вытаскивать руку из-под одеяла. Побледнела, на лбу заблестел пот. Маргарита хотела помочь – и не стала: не было у неё на это права после того, как она не помогла
– В смысле – некуда? – пробормотала Маргарита. – Лен, ну ты чего? Выздоровеешь. Вернёшься. Что за упаднические настроения? Освободишься, потом домой…
Лена не спорила. А Маргарита подумала, что так и не знает, за что Лена сидит. Сколько ещё ей. Может, она не домой поедет отсюда, а во взрослую колонию. Может, она вообще говорила не об этом – «некуда больше идти». Стало страшно, когда Маргарита представила, о чём это может быть. Это было как будто признать вслух беду.
– Я тебе нашивку нормально пришила. Теперь не отвалится.
– Спасибо.
Через неделю Лену навестили отсидевшие в ШИЗО активистки. После их визита её быстро перевели в вольную больничку. Маргарита получила письмо.
«Я тебе не дообъяснила про пропасть и шар. Шар – это всё вокруг, все мы, весь мир. Он катится в пропасть. Мы не можем остановить это – остановить это может только чудо. Но мы можем попробовать задержать падение, чтобы чуда дождаться».
Дальше шёл список учебников, которые Маргарита должна достать, если хочет пересдавать общагу. В конце была приписка: