Дарина Стрельченко – Исчёрканная (страница 3)
– Сурово, – буркнула Маргарита, отбирая у Лены лопату и втыкая остриё в землю. – Блин, как камень! Мы сто лет копать будем. Может, всё-таки дождя подождём?
– Я ж тебе только что объяснила, – с досадой сказала Лена. – Чудо – только когда ты приложил все усилия. Какое, извини, пожалуйста, чудо к тебе придёт, если ты просто дождёшься подходящих условий?
– Я дождусь дождя, и мне не надо будет чуда. Я буду просто копать.
Лена посмотрела на Маргариту, как смотрела на мелких, которые воровали диски с фильмами из комнаты отдыха. Вздохнула:
– Рита, я же не заставляю. Ни копать, ни слушать меня. Ты сама предложила. И сама спросила.
– Маргарита, – поправила она, и что-то ёкнуло: вдруг оттолкнёт Лену резкостью?
– Прости. Прости, Маргарита. – Лена улыбнулась, задумчиво посмотрела, будто приглашала рассказать, что не так с кратким именем. Маргарита качнула головой, раздираемая раздражением на себя, на Лену, на эту каменную землю и тупую лопату, на орущих ворон и маленькие кривые саженцы, которые привезли Ленины родители к её дню рожденья. Жалко, что нельзя было их увидеть. Любопытно, Лена в отца или в маму такая тонкокожая, уязвимая, какая-то совершенно непроницаемая? Упёртая в свои принципы, как осёл…
– Лена, я правда не понимаю. Окей, чудо, Пасха, всё остальное. – Маргарита ещё раз ткнула лопатой в землю. – Но тут же совсем другая история. Тут просто здравый смысл.
– Ты не так смотришь. – Лена забрала лопату, снова поправила под подбородком косынку. – Ты смотришь только в сейчас. А надо в дальше.
– Я дальше конца срока не вижу. А до конца каждый день одинаково.
Лена улыбнулась:
– Чудо может прийти, когда, например, три яблони не приживутся, но четвёртая приживётся. Или если летом будет сухо, и они почти-почти засохнут, но всё-таки не засохнут. Или когда нас тут не будет, и они почти-почти погибнут, но всё-таки не погибнут, потому что кто-то решит ухаживать за ними вместо нас.
Маргарита закатила глаза, взяла лопату и со всей силы вонзила в землю. Лопата ушла едва ли на пару сантиметров. Маргарита надавила подошвой.
– Тут трава просто дикая. Сухая и цепкая. И камни.
– Надо сначала выполоть, – согласилась Лена, взяла тяпку и встала на колени. Маргарита опустилась на корточки рядом, стряхнула с Лениной спины щепки – видимо, нацепляла в каморке, где хранились лопаты. Стали полоть. Шумел ветер, из окна комнаты отдыха доносились голоса и музыка. Маргарита вспотела, под ногти забилась земля, в рот и в глаза – пыль. Лена, напевая, дёргала осот и пырей.
– Что ты там поёшь такое?
– А… – Лена смутилась. – Тебе не понравится.
– Да уж скажи, раз поёшь.
Косынка у Лены совсем съехала, узел оказался где-то под щекой. Волосы выбились, их трепал ветер. Зажёгся прожектор на вышке, и в этом свете у Лены на носу заблестели веснушки – как гречневая шелуха.
– Я потом скажу. Я спою тебе, ладно? Утром.
Они так и не выкопали ямки под саженцы, только убрали траву. Решили вернуться завтра, но на следующий день хлестал дождь, отменили даже прогулку – нечего было и пытаться отпроситься во двор в личное время. Тогда Лена предложила:
– Пойдём в библиотеку?
– Иди. Я щас.
Маргарита взяла у дежурной иголку с ниткой – надо было зашить штаны. Когда вошла в библиотеку, Лена уже сидела у окна со старой гитарой.
– Я спою. – Услышав, как хлопнула дверь, Лена подняла голову. – Но ты, пожалуйста, не смейся.
– Твоя, что ли, песня? – устраиваясь поближе к лампе, спросила Маргарита.
– Нет. Но всё равно. – Лена погладила деку, всю в отпечатках пальцев. – Ну… слушай.
Какое-то время она перебирала струны. В библиотеке пахло старыми книгами, трещала лампа. Лена начала наконец тонким срывающимся голосом:
Маргарита прислушивалась из вежливости, вычленяя из гула на улице стук дождя и карканье ворон. Зашила штаны, покосилась на кое-как державшуюся нашивку у Лены. Отложила нитки и сама не заметила, как начала слушать по-настоящему, ловя слова, чего-то смущаясь. Что-то задевало в этой песне: то ли Ленин голос, то ли безнадёжное одиночество, от которого внутри самой мелодии был впаян какой-то медикамент. Маргарита слушала и вспоминала, как однажды разодрала кожу на коленках в клочья, а потом бабушка меняла пластырь, и было сначала больно, дёргало по колену, по всей ноге до кончиков пальцев, а потом, с новым пластырем, приходила прохлада и немножечко утихала боль.
Лена пела как-то так, что это было невыносимо и притягивало одновременно. Маргарита не понимала, хочется ей подпевать, или спрятаться, или отвернуться, или, наоборот, запомнить и слова, и голос. Она подалась вперёд, что-то упало, и она вспомнила, что держала на коленях штаны.
– Может быть, тебе покажется, что она странная, – сказала Лена, не прекращая перебирать струны. – Но, я думаю, эта песня – как будто вслух признаться, как мне страшно и одиноко. Никто в мире не может сказать, кончится ли это, права ли я. Но вот песня может. И говорит. Здорово, да?
Маргарита кивнула, прислушиваясь к эху. Попросила взглядом: дальше.
Всю неделю лил дождь, двор превратился в месиво. Потом ударили холода, земля замёрзла и затвердела. Никто не сажает яблони в холода – и Маргарита с Леной тоже не стали.
К тому же Лена решила поучиться на пекаря. Она, наверное, пошла бы и в местную самодеятельность, от принудительных концертов которой у Маргариты раскалывалась голова, и в токарную мастерскую, если бы такая была. Но в женской ВК[3] были только кексики – учёба на пекаря. А в самодеятельности были одни активистки[4], которых Лена обходила по дуге, морщась. Оставались только кексики.
– Какие ещё кексики? – шёпотом возмущалась Маргарита перед построением. – Тебе школы мало? Тебе библиотеки мало? Ты лучше нашивку нормально пришей, оторвётся, опять выговор получишь! Кексики ей!
И всё-таки она пошла следом за Леной, и после школы, перед швейкой, они стояли в фартуках и косынках и раскладывали тесто по формам. Лена напевала:
И Маргарита опять чувствовала то самое: разрывалась между желанием вслушаться и спрятаться, словно это был очень яркий, очень чистый свет. Она и не думала раньше, что так может быть с музыкой, да ещё в кухонном грохоте, звоне, когда руки в тесте.
– Я иногда думаю, – чуть покачиваясь в такт мелодии, шепнула Лена, – что эта песня как переданное вперёд добро. Ну, как мы яблони посадим, а яблоки будет есть кто-то другой, позже. Я её услышала ещё до всего, до колонии… Я тогда просто слушала, ещё не знала, что она вот такой станет для меня, будет вытягивать. Как чья-то рука из будущего.
– Лен, за что ты тут? – Вопрос прозвучал резко, не к месту, но Маргарита не выдержала, зацепилась за Ленино «до колонии». Она уже не раз спрашивала, но Лена так ловко уходила от темы, что Маргарита и не настаивала: в конце концов, у каждой свои татуировки. Но вот, не выдержала.
Лена залила остатки теста в последнюю форму. Ответила следующей строчкой:
–
И снова Маргарита ничего не узнала.
Чем дольше она смотрела на Лену, тем отчётливей видела лезвие, по которому та бежит.
Лена, сверкая глазами, обличала мелких, которые после дежурства швыряли консервные банки за стену:
– Что, свинья, да? Свинья? Иди ещё одну банку брось и хрюкнуть не забудь!
Лена отговаривала Аню из десятого лезть на стену. Это расценивалось как попытка побега, за такое прибавляли срок. Если бы прибавили Ане – по возрасту увезли бы во взрослую колонию. Туда её родителям было ближе ездить на свидания.
– Аня, ты между небом и землёй выбираешь. Либо терпишь ещё полгода без свиданий и выходишь, либо ещё три года на взрослой зоне со свиданиями. Ты дура? Ань, ты реально дура?
Лена шла стыдить девятиклассниц во главе с Ижкой за то, что издевались над котом, рождённым на зоне:
– Вы забыли три вещи, дамы. Первое: тут камеры. Второе: то, что вы ему уши прокололи степлером, стоит от пяти до пятнадцати тысяч. Это не я придумала, это в КоАПе написано. За сколько вы столько зарабатываете? За полгода? Вот и будете расплачиваться полгода, заодно в ШИЗО поскучаете за то, что степлер свистнули. Третье: я умею писать и помню, где стоит ящик для обращений. Так что не надо думать, что это блеф.
Маргарита, когда могла, ходила за Леной тенью, чтобы вовремя оттащить, прикрыть. В гневе у Лены отказывали тормоза. Маргарита уверяла себя, что просто не хочет, чтобы однажды Лена тоже вытолкнула кого-нибудь из окна.
Весной она следом за Леной написала заявление на сдачу экзаменов. Русский, математика, обществознание – Лена собиралась на юридический.
…Такая яркая, такая зелёная получилась весна, даже здесь, в рамке из колючки. И за всеми делами – школа, швейка, кексики, Ленины стычки с несправедливостями – было почти некогда думать о себе и о прошлом.