Дарина Стрельченко – Давно и правда (страница 4)
Институт, парк, коридоры, общие знакомые, случайные встречи. К концу осени за глаза их начали звать «Остерманы», и Вика явно злилась, но Арсения это лишь забавляло: он знал, что нет никаких Остерманов, есть Виктория Остер и Арсений Щуман, и как бы ему ни хотелось – это всего лишь картинка. Вика была рядом, и Вика была на безжалостно-выверенном расстоянии. А ему хотелось принадлежности, хотелось быть с кем-то и хотелось просто тепла после долгих тоскливых лет болезни и отчуждения матери. И он чувствовал всё это рядом с Викой. Хотелось ли ему большего? Конечно, да. Но он слишком боялся разрушить то, что получил, и жёстко удерживал себя от любого форсирования событий.
– А ты не соврал насчёт терпения, – сказала Вика однажды, когда они длинными неотапливаемыми переходами шагали в библиотеку.
– Я думал, в этом и суть той игры. Не врать и не пропускать вопросы.
– Очень по-имперски, – согласилась она, беря его под руку и резко меняя тему: – Пойдём вечером в студенческий театр? Сегодня премьера.
– Что показывают? – спросил он, делая вид, что нисколько не удивлён.
– «Полуникому-не-видно», – ответила Вика так же нейтрально, будто приглашал его каждые выходные.
– Интригует.
Арсений хотел наврать отцу, хотел отговориться подготовкой к зачётам или тем, что придётся порыться в библиотеке, поискать судебные прецеденты для курсовой, но сказал прямо, сам удивив себя:
– Иду в театр с девушкой, буду поздно. Маму предупреди, чтобы не волновалась.
Он не слишком помнил, что ответил отец и что показывали на сцене. Места были только в последнем ряду, Вика уверенно направилась к двум свободным возле колонны, и он слегка оробел, смутно припомнив, что значат эти места. Но ничего не случилось, тьма и уединение не помогли, Вика предложила только:
– Слушай. А давай тоже пойдём?
– Куда? – не понял он.
Она не ответила, захваченная спектаклем. Сидела, поглаживая ободранный подлокотник, щурилась, подавшись вперёд. Почему она была с ним?.. А всюду вокруг поблёскивали чужие любопытные взгляды, и с ним здоровались во время антракта, поздравляли с проектом по колониальной политике, хлопали по плечу, вспоминая реформу прозрачности распределения стипендий, которую он предложил студсовету; Арсений слышал, как её обсуждали сидящие впереди старшекурсники.
После спектакля Вика придержала его за локоть, шепнула, незаметно указав подбородком на парня в соседнем ряду:
– Узнал? Председатель Совета обучающихся.
Они были знакомы, но со спины Арсений не узнал.
– Назвал тебя вчера непоколебимым, холодным и справедливым.
– Это когда это?
– Ты в своей лаборатории многое пропускаешь, – усмехнулась Вика. – В том числе весточки от Арнольда.
– То есть? – напрягся Арсений.
– В отличие от тебя, он твёрдо намерен дойти до самых вершин.
– Вик, если ты опять про Совет, то хватит, а? Мне уже отец этим плешь проел.
– Как скажешь, Арс. Как скажешь… Как тебе театр?
– А? – выискивая глазами Арнольда, рассеянно отозвался он. – Я не особо смотрел, честно.
– Не спектакль. Сам театр, – с нажимом повторила Вика.
– А… неплохо.
– Так пойдём?
– Домой?
– Сюда.
– Кажется, я сильно устал и совсем туплю. Мы и так тут, разве нет?
– Хорошо, что тебя профессора сейчас не слышат, – вздохнула Вика. – Ты в деканате на хорошем счету. Я бы даже сказала, с тобой считаются… Правда, с ними ты более сосредоточен. Я предлагаю заниматься в студии. В театральной студии.
– Тебе мало танцев?
Он расстегнул верхнюю пуговицу, ослабил воротник. Хотелось есть и спать. И немного кружило голову то, что Вика рядом, а они – не в аудитории, не в столовой, не в толпе во дворе на большом перерыве, а в сумраке зала полупустого уже театра. Старого, с заношенным занавесом, скрипучими стульями и мерцающими прожекторами, но всё же театра. Была в этом какая-то магия. Совсем как в Вике: ничего необычного, если разложить на части, но если всё вместе… И так же недосягаемо.
– И у тебя же ещё этот «ЭкоЙерлин». И сессия на носу. Какой театр, Вик?
– Сказал человек, который ночевал бы в лаборатории, если бы смог выбить ночной пропуск.
– Кто ж мне его даст. Чудо, что вообще пускают.
– Да, чудо, – задумчиво согласилась Вика, поднимая сиденья кресел и пробираясь к выходу. – Но театр – другое. Это не твоя лаборатория, не мои репетиции. С тобой правда считаются, ты правда на слуху, Арс. Ты амбициозный и честолюбивый, но тебе нужны ещё и другие мышцы, понимаешь? Интонации, внимания, паузы. Ты без этого будешь призраком, у тебя слишком много терпения и эмпатии внутри, ты за ними забываешь себя…
Он вспомнил вечера в танцевальном зале. Вика смеялась, поправляла его, ставила руки, иногда случайно его щеки касались её волосы – на занятия она заплетала косу. Стет, астет, триоль-рекатон, пас-паскаль, гальцер. Каждый раз, замечая, как он наслаждается моментами прикосновений, она говорила:
– Не путай. Это не романтика, это власть тела над хаосом.
Ей нравилось декомпозировать, конкретизировать, систематизировать. Она раскладывала овощи в салатах по цветам, сортировала мусор по фракциям, вела безупречные конспекты, которые разлетались в сессию на весь поток. Она неторопливо и властно приводила в порядок его внутренний хаос, его изломы, сомнения и осколки, отделяя навязанные стремления, чужие напутствия и ожидания от его собственного «хочу». «Могу». «Стану». И не было ничего удивительного, совершенно ничего удивительного в том, что он ответил:
– Интересная мысль. – Попытался представить себя там, на сцене, в полосе света. Не в тени, не в зале, не в тесной лаборатории, а перед публикой. У него пересохло во рту. Это было захватывающе. И тревожно почти до озноба. – Тут бывает какой-то отбор? В труппу? Или как сюда попадают?..
– Ты правда снова идёшь в театр с Арсением? Надеюсь, он не перепутает тебя с опытом в какой-нибудь своей колбе.
Арнольд произнёс это с усмешкой, позвякивая ложечкой в чашке кофе, – реплика между делом, фраза-заплатка залатать затишье в беседе, – но Арсений едва подавил вспышку злобы. Господин фон Зин. Он отвернулся якобы взять салфетку и закатил глаза. Вернулся к столу с нейтральным выражением на лице. Арнольд всё не унимался:
– Но с колбами, наверно, и проще? По крайней мере, реакции предсказуемы.
За столиком засмеялись.
– Не все, – пожал плечами Арсений. Арнольд дружелюбно улыбнулся и принялся за свой кофе, сваренный на песке. Не ленился ходить в дальний угол кампуса, к преподавательскому корпусу – только там было что-то вроде небольшой кофейни, где можно было купить более-менее приличный кофе, а не бурду из кофейного автомата.
Вика окинула взглядом одного, другого. Протянула лениво:
– Господин фон Зин… Вы говорите иногда так, словно пытаетесь быть за меня в ответе. Это мило. Но я пока и сама справляюсь неплохо.
Арнольд вновь улыбнулся, спокойно и добродушно. Он был дружелюбен со всеми. С Викой – особенно. Опасно добродушен и подозрительно дружелюбен. Кое-кого с его подачи уже отчислили, а одному из преподавателей пришлось покинуть кафедру после небольшого, но тщательно срежессированного скандала.
Тем вечером, отделавшись от Арнольда, они отправились в библиотеку главного корпуса – двухэтажную, с громадными мозаичными панно и массивными столами. В последние месяцы библиотека стала местом учёбы, встреч, долгих разговоров, фильмов в наушниках. Иногда они гадали по книгам, иногда даже проносили кофе в термокружках – Вика никогда не брала одноразовые стаканчики. У них почти не было других мест, кроме института: она не приглашала к себе, он не считал возможным позвать к себе. Кафе, рестораны, парки, за исключением яблочного сада вокруг юридического корпуса, были прерогативой официальных пар – но они не были парой. Оставались подоконники в коридорах, скупо освещённые вечерние аудитории, полуподвальные кабинеты самоподготовки, напоминавшие тюремные камеры отсутствием окон и ослепительно-белым светом. А потом они открыли для себя библиотеку – по неписаному обычаю младшекурсников туда не пускали, но после межфакультетского конкурса эссе Арсения Щумана знали уже достаточно, чтобы пропускать, не задавая вопросов. Как и Вику, ведь она была рядом с ним. Она была с ним, они были вместе, Остерманы – так считал весь институт, на виду которого оба с блеском сдавали коллоквиумы и зачёты, играли проходные роли в нашумевшем «Послесвечении», устанавливали контейнеры для сбора пластика и использованных аккумуляторов и занимались в главной библиотеке.
– В этом и есть секрет, Арс, – сказала Вика, вытаскивая из сумки плотный тяжёлый альбом в бархатном переплёте. – Ты блюдёшь лицо. Делаешь свою светлую сторону идеальной. А под прикрытием этого занимаешься тем, что тебе действительно важно. – Она открыла альбом, и Арсений увидел выкройки, чертежи и рисунки. – Например, этим.
– Ого… – Он аккуратно перелистнул, всматриваясь в блузки, брюки, накидки. – Это какие-то особенные модели?
Арсений не видел в рисунках ничего особенного, но, судя по всему, это было что-то важное, полутайное для самой Вики.
– Это мы делали с ба. Последние полгода, – тихо объяснила она. – Это вещи, сделанные из уже существовавших. Сшитые из того, что иначе бы выкинули. Ткани, текстиль в Империи пока не перерабатываются. Да, кажется, и нигде не перерабатываются…