Дарина Ромм – Школа драконьих жен, или Мама, вас здесь не стояло! (страница 8)

В коридоре подняла с пола поднос с грязными тарелками и отправилась дальше искать кухню или другое помещение, где могут быть люди. Что-то мне подсказывало, что целителя я больше не увижу, а значит, и делать мне в лазарете теперь нечего. Надо перебираться в общую спальню – или где там жила пансионерка Аполлинария Милославич? – и добывать информацию из других источников.

Главное – нужно поскорее понять, во что меня втянула моя предшественница – слова целителя про арест мне ужасно не понравились.

16

— Милославич? Аполлинария, чего бродишь по лазарету? Ты в палате должна быть, — окликнул меня женский голос. Я живо обернулась и встретилась с внимательным взглядом женщины, одетой в похожий на рясу балахон.

— Вот, ищу, куда грязную посуду девать? — я приподняла поднос и заулыбалась, демонстрируя дружелюбие и сердечность. Все в полном соответствии с заветами интернет-курсов по успешным коммуникациям!

Ага, сердечность...

От моей улыбки женщина дёрнулась, словно её током укусило, и начала пятиться. Забормотала, показывая рукой куда-то вдоль коридора:

— Там поставь и ложись скорее в кровать. Вдруг опять в обморок упадёшь из-за снижения магорезерва, а мне прилетит нагоняй от лекаря Громуруса.

«Не прилетит», — подумала я и шагнула к тётеньке поближе. Правда, улыбаться, от греха подальше, перестала.

— Вы не беспокойтесь, я себя отлично чувствую. Вы не могли бы выписать меня из этой лечебницы? Я хочу в спальню: к девочкам, к урокам, к интересному общению, — произнесла как можно дружелюбнее.

Женщина распахнула глаза и уставилась на меня, как на чудо-юдо.

«Ты ли это, Милославич?» — явственно читалось в её глазах, но вслух она сказала:

— Как целитель скажет выписывать тебя, так и пойдёшь в корпус. А пока ложись, давай, мне из-за тебя проблемы не нужны!

— А есть тут ещё лекари, кроме Громуруса? — не отступала я.

— Так… Я ещё. Но я младший целитель и без разрешения старшего не могу выписать никого. Тем более – тебя, Милославич, — замотала женщина головой.

Вот ешкин корень, как Аполлинария застращала-то её!

— Как ваше имя, любезнейшая? — я надвинулась на женщину. Ну уж нет, ты меня отсюда выпустишь и ещё платочком вслед помашешь! Не знаю, что со мной случилось, но после перемещения в новое тело в душе у меня словно черти поселились, подзуживая быть решительной и даже наглой.

Через полчаса в дверь моей комнаты поскребли, и на пороге нарисовалась небольшого роста темноволосая девчушка со строгим лицом. Оглядела меня, лежащую на кровати, и в ответ на мой вопросительный взгляд, сообщила:

— Меня за тобой мэтра Трюфлешнабель отправила. Сказала, помочь тебе с вещами обратно в корпус переехать, — и осуждающим тоном добавила: — Быстро ты в этот раз… Вылечилась. Обычно неделями из лазарета не вылезаешь.

Решив, что оправдываться за проделки прежней владелицы тела не обязана, я вскочила с кровати. Подхватила стопку с вещами и скомандовала девчонке:

— Пошли отсюда скорее!

Она молчком забрала у меня половину вещей и первой пошла к двери.

— Послушай… — позвала я, когда мы вышли в коридор, и с языка само сорвалось новое имя — … послушай, Женезин. А что мэтра Трюфель… тьфу ты, язык сломаешь! В общем, что она сказала, когда тебя за мной отправляла?

— Сказала, что ты здорова и хочешь вернуться в спальню – ей так из лазарета сообщили, — поморщившись, нехотя ответила девчушка. И сухо добавила: – Она жутко зла на тебя – это ведь из-за твоей очередной болезни завтрашние смотрины перенесли. А мэтра специально из отпуска раньше времени вернулась: хотела сама брачные пробы провести и перед королевой выслужиться. Теперь и отпуск у неё испорчен, и смотрин ещё неделю ждать, и королева недовольна. В общем, получишь ты от нашей грымзы, Аполлинария!

Хм, кого здесь не любят больше: меня или мэтру Шнобель? И что еще за «брачные пробы»?

Дальше мы шли молча. Лишь дойдя до крайней розово-белой казармы, Женезин снова заговорила:

— Камилла сказала, что ты головой сильно ударилась и многое не помнишь, Аполлинария. Это правда?

— Угу. Так шарахнулась, что половину своей жизни забыла. Про пансион вообще почти всё из головы вышибло. Как кого зовут, и то не знаю, представляешь? Только тех девочек, кто мне нравился, хорошо помню: тебя, Камиллу, Терезу и ещё кое-кого. Остальные – как белые пятна для меня, — сообщила я охотно, очень надеясь, что моя маленькая лесть понравится этой недоверчивой Женезин.

Не сработало, девушка только покосилась на меня с подозрением и больше ничего не сказала. Ну ничего, вода камень точит, и моя обаяшка-натура скоро притянет к себе немалую часть сердец пансионерок. Если я со своей свекрухой Аполлинарией Прокофьевной (чтоб её бешеная крыса за пятку укусила!) столько лет умудрялась не ссориться, то наивных девчонок, годящихся мне в дочки, на раз-два сумею очаровать.

Тем более в настоящий момент меня беспокоило другое – слова лекаря Громуруса, что господа драконы явились в пансион, чтобы арестовать меня. Если мужик не соврал, то это реальная проблема. А косые взгляды в мою сторону – это ерунда, это пустяк.

Ах, как же я ошибалась! Какой была самонадеянной в этот момент! Совсем забыла, что такое большой и дружный женский серпентарий. Забыла, поэтому едва не поплатилась за это.

17

Следуя по пятам за Женезин, как утёнок за мамой-уткой, я дошла до входа в ближнюю к лазарету гламурную казарму. Табличка над дверью оповещала, что это спальный корпус выпускного класса. Ага, ещё два пункта в мою копилку информации: я старшеклассница и прекрасно читаю на местном языке.

Дверь в здание открылась с неприятным скрипом, и я замерла на пороге, рассматривая помещение. Длинная прямоугольная комната встретила меня холодным светом ламп и ещё более холодными взглядами двух десятков девиц, там обитавших.

Справа от входа тянулся ряд комнат, отгороженных друг от друга и остального помещения тонкими стенами высотой метра два. До потолка они не доходили примерно на столько же. При виде этой прелести я поморщилась: этой высоты хватит, конечно, чтобы тебя не видели снаружи, но… Ни звук движений, ни шёпот, ни кашель, ни пуканье, ни чиханье эти «стеночки» не заглушат.

Меня даже слегка передёрнуло от мысли, что кто-то может за мной подсматривать, подслушивать и быть в курсе каждого моего телодвижения. Печаль, конечно, но о приватности и личном пространстве можно забыть.

Слева от входной двери разместилась открытая общая зона с диванчиками и длинным столом, за которым сидело несколько девиц. Одна вышивала, перед некоторыми лежали раскрытые книги, двое рисовали. Еще несколько пансионерок сидели на диванчиках и болтали о своём, о девичьем. Возле кадки с чахлой пальмой стояло кресло, в котором гордо восседала пухлая румяная блондинка. Это что, местная паханша?

Очевидно, до моего прихода все были заняты делом, но сейчас дружно смотрели на меня. Почти все делали это с откровенной враждебностью. Лишь пара лиц выражала сдержанное любопытство, а одна смугленькая девочка даже робко мне улыбнулась. Хм, здесь есть кто-то, кто симпатизирует Аполлинарии?!

— Не стой столбом. — Женезин пошла вперёд и бросила мне через плечо: — Иди быстрее в свою келью: раскладывай вещи и готовься к вечерним занятиям.

Келью? Точно, это не пансион, а монастырь и казарма в одном флаконе!

Я последовала за брюнеточкой, чувствуя, как затылок горит под тяжёлыми взглядами одноклассниц Аполлинарии.

«Что же такого надо было натворить, чтобы вызывать такие эмоции у окружающих?» — пронеслось в голове. Но ответа, конечно же, мне никто не дал. На всякий случай я показала язык беззастенчиво глазевшей на меня девице в кресле, с удовольствием полюбовалась, как ее от этого перекосило, и пошла дальше.

К этому времени Женезин дошла до конца помещения и остановилась у двери последней из «спален».

— Всё, забирай свои вещи, Аполлинария, – задание мэтры директрисы я выполнила, помогла тебе. Дальше будь добра сама. — Девушка переложила вещи, которые несла, мне на руки и пошла прочь. Я проводила её взглядом и толкнула дверь своей комнаты, вернее, «кельи».

Да, это была настоящая монашеская келья – я такие на экскурсиях в старых городах Европы видела. Крошечное помещение размером два метра на два с половиной. Из обстановки здесь была деревянная кровать под грубым серым покрывалом. Возле изголовья стоял небольшой деревянный сундук, вероятно, для хранения личных вещей. В узеньком простенке между стеной и окном втиснулся платяной шкаф с потрескавшимися дверками. Все! Больше в комнате не было абсолютно ничего! Ни коврика на каменном полу, ни зеркала на стене, ни столика или кресла. Даже занавесок на окнах – и тех не имелось, а наружная стена была сырой и, кажется, местами покрыта плесенью.

Ё-моё, верните меня в лазарет, пожалуйста! Да по сравнению с этой кельей больничная палата выглядела люксом в премиум-отеле! Понятно теперь, почему Аполлинария без конца притворялась больной и удирала туда.

Сгрудив принесенные вещи на кровать, я выглянула в окно. Увы, но ничего примечательного там не обнаружила: все те же идеальные кусты и ровные дорожки. Открыла сундук, полюбовалась на абсолютную пустоту внутри и захлопнула крышку. Распахнула дверцы шкафа, изучила висящие на плечиках аж три платья похожих фасонов и расцветок.