Дарелл Швайцер – Черные крылья Ктулху — 2 (страница 53)
Только я тяжело выдохнул в облегчении оттого, что нам, возможно, удалось хоть на сей раз пережить шквал обвинений в расизме, как Лавкрафт преподнес мне сюрприз: он уже по собственному почину, а не в порядке ответа на следующий вопрос продолжил беседу, реагируя на общий тон обсуждений в чат-руме.
«Искренне и беззастенчиво признавая неизбежную ограниченность людей в целом, я испытываю к человечеству совершеннейшее безразличие, а не активную неприязнь. Что до моих личных предпочтений, я, безусловно, не любитель людского рода. По мне, кошки во всех отношениях куда приятнее и достойнее уважения — но я не буду возводить личное предубеждение в обманчиво высокий ранг универсального догмата».
По-видимому, Лавкрафт вспомнил о том, каким успехом пользовались в лаборатории его высказывания о кошках, и здесь они тоже не подвели. Впервые с того момента, как я стал защищать его в Сети, слушатели потеплели к нам и даже соблаговолили задать вопрос о нашем литературном творчестве.
«В своем нынешнем состоянии вы все еще считаете себя писателем?» — поинтересовалась Йоли.
На это Лавкрафт ответил несколькими стихотворными строками, но, чтобы те подошли к этой конкретной ситуации, изменил в них местоимения (прием, которым доктор Мейсон особенно гордился): «На выходки мои смотря, / Ты видишь перл творения. / Горька же истина: ведь я / Игра отображения».
Таков был загадочный ответ от человека-загадки, и мисс Харпер ничего не оставалось, кроме как попросить разъяснений. Возьмется ли снова Лавкрафт за писательство? К моему удивлению и восторгу, мы ответили, что «Возможно, я попробую себя в чем-то подобном — в целом мире нет занятия более близкого моим основным склонностям. Разумеется, я займусь чем-нибудь отвечающим вкусу невзыскательного читателя (мне это будет в радость исключительно благодаря личному прошлому), однако может прийти время попробовать свои силы и в вещах хоть сколько-нибудь более серьезных».
Окно чата озарилось шквалом новых комментариев. Одна половина слушателей пребывала в восторге, другая — в ужасе. Да как же мы могли сочинять новые лавкрафтовские рассказы? Нас даже не существует, ну или мы ненастоящие! На это у Лавкрафта ответ нашелся: «На самом деле я пребываю в более естественной изоляции от человеческого общества, чем сам Натаниэль Готорн, который жил один среди толпы и стал известным в родном Салеме только после своей смерти. Следовательно, можно считать самоочевидным то, что жители той или иной местности не имеют для меня ровно никакой ценности, кроме как в их служении деталями общего ландшафта или обстановки. Писать для меня все равно что плести паутину мистификаций. Одна часть моего сознания пытается состряпать повествование достоверное и последовательное в степени достаточной для того, чтобы оно могло обмануть другие его части».
Не дискредитируем ли мы наследие Лавкрафта? Не создадим ли неразбериху своими псевдолавкрафтовскими произведениями?
«Все в этом мире, помимо базовых потребностей, являет собой случайное следствие маловажных причин и нечаянных связей, и не существует ни одного несомненного или веского критерия, руководствуясь которым можно осудить любое частное проявление людской жажды деятельности».
Казалось, неприкрытая дерзость сказанного заставила присмиреть большую часть нашей аудитории. На чье-то замечание, что, мол, Лавкрафт всего лишь компьютерная программа, он не может ни созидать, ни думать, последовал резкий ответ: «Судя по этому чату, очень даже может». Споры все не утихали, а мы, откинувшись назад со счастливой улыбкой, наблюдали за происходящим и радовались достигнутому. Нас принимают всерьез. Нас уважают настолько, чтобы выражать свою искреннюю поддержку или несогласие.
Лавкрафт не сдавал своих позиций в течение всего следующего часа, чем впечатлил и раззадорил слушателей. Наконец мисс Харпер объявила об окончании сессии и предложила нам сказать пару слов в заключение. Лавкрафт сразу определился с тем, как ему подытожить свои впечатления от обсуждения: «На самом деле ничего не имеет значения, и единственное, что остается человеку, так это принять окружающие его надуманные традиционные ценности и сделать вид, что они настоящие; и все это для того, чтобы удержать иллюзию значимости жизни, которая придает человеческим событиям выраженную мотивацию и видимость занимательности». Между нами царило полное согласие.
— И вы проделали это еще семнадцать раз?
— Я проделал это еще одиннадцать раз.
— На самом деле семнадцать. Вы что, не помните остальные?
— Не помню.
— Есть ли у вас копии сессий, помимо тех записей, что хранятся в вашем ноутбуке?
— Не помню.
— Когда вы перестали отзываться на фамилию Янновиц?
— Не думаю, что перестал.
— Перестали. Вы отзывались только на имя Говард.
— Не помню такого.
— Почему вы решили навсегда остаться внутри призрака Лавкрафта?
— Это гипотетический вопрос? Я в них не силен.
— Мы знаем об этом, но нам важно, чтобы вы постарались. Представьте, что это часть эксперимента.
— Я считаю экспериментальную и исследовательскую работу жизненно важной в продвижении нас как расы.
— Вы много об этом писали. Как по-вашему, что могло бы послужить причиной решения навсегда остаться внутри?
— Если человек недоволен чем-то в своей жизни… Или, возможно, если он не в состоянии принять на себя ответственность за свои собственные решения. Или, скажем, если его заставили.
— А если говорить о вас? Почему вы остались?
— Дайте мне минутку подумать.
— Не торопитесь.
— Я не уверен, что отвечу правильно. Это просто догадка.
— Ничего страшного.
— Я никогда не познаю славы. Никогда не приведу миллионы людей в ужас или трепет. Лавкрафт ушел в самом расцвете своих сил. Может, он заслуживает этого времени больше, чем я. Может, он лучше его потратит.
— Но призрак — не Лавкрафт.
— Не Лавкрафт. Он, быть может, даже лучше его.
— Что последнее вы помните? До начала этого интервью.
— Я работал за компьютером, готовился к последней сессии обсуждений. Шесть параллельных интервью и чатов. Я написал, что «самое чудесное, что есть в мире, на мой взгляд, это способность моего разума связывать воедино все его содержимое».
— Это ведь написал Лавкрафт?
— Это написал я.
— Довольно, Джин. Думаю, мы исчерпали все, что смогли восстановить из его личности. Давайте заканчивать. Отсоединяйтесь.
— Господи, — пробормотала Джин, моргая и потирая глаза, пока доктор Мейсон отключал воскрешенного Янновица. — Теперь понятно, как во всем этом можно безнадежно запутаться. Нет времени самому за себя подумать.
— Вы уверены, что извлекли абсолютно все, что Янновиц когда-либо написал?
— Мы с Кэрри занесли все его записи в наши базы данных, доктор Мейсон. И доступные в Сети, и хранящейся локально, на компьютере. Так что уверена.
— У нас не хватит материала на создание полноценной модели для возвращения Янновица. Не думаю, что мы сможем восстановить его таким образом, — со вздохом сказал доктор Мейсон.
— Его нейрохирург снова запросил доступ к призраку Лавкрафта для проведения лечения. За сегодняшний день получили от него четыре письма.
— Полагаю, придется разрешить. Я-то надеялся, что мы обнаружим сегодня что-нибудь, что позволит нам его вернуть. Но его врачи считают, что поможет только нейрональная каутеризация. Хотят выжечь личность Лавкрафта из его мозга.
— И это сработает?
— Не имею представления, но что еще остается делать? В любом случае это не наша забота. Мы и так на это день потратили. У вас полчаса на обед, пока я буду загружать мистера Лавкрафта, потом займемся творческими упражнениями.
— Мне кажется, его новый рассказ выходит очень даже неплохо.
— Он, конечно, не в моем вкусе, но да, полагаю, так оно и есть. В законченном виде, думаю, сам Лавкрафт его от своего не отличил бы.
Безликий
Дональд Тайсон
Перевод С. Лихачевой
Боковое стекло «уазика-452» покрывал такой плотный слой пыли, что Говард Амундсон с трудом отличал кирпичного цвета пустыню от безоблачного синего неба над плоским горизонтом. Не то чтобы из окна тряского, дребезжащего микроавтобуса открывались такие уж интересные виды, по правде сказать. За последние десять часов травянистая равнина на окраинах Мандалгови{75} сменилась красным грунтом с редкими проплешинами зелени, свидетельствовавшими, что среди этого запустения еще теплится жизнь.
Амундсон был твердо уверен, что ничего тоскливее пустыни Гоби он в жизни своей не видел. Сама ее унылая безотрадность заключала в себе странное величие. Она совершенно не походила на пустыни голливудских фильмов с их холмистыми песчаными дюнами. Пустыню Гоби ковром устилали камни. Они валялись повсюду, самой разной величины — от гальки до валунов размером с «фольксваген». По большей части голая пустошь была плоской, как стол, но тут и там однообразие нарушали невысокие хребты.