Дарелл Швайцер – Черные крылья Ктулху — 2 (страница 52)
Доктор Мейсон просто не понимает, как все это работает. Ему было наплевать, что люди писали в Интернете о нашем мистере Лавкрафте, но на самом деле, если бы наша репутация пострадала, то это оказало бы губительное влияние на все вокруг — на финансирование, публикации, само принятие проекта. Расизм его не волновал, потому что представлялся ему курьезным историческим артефактом. Оживление этой стороны Лавкрафта было для него свойством системы, а не ее дефектом. Но я-то знал, знал наверняка, что нам надо переманить любителей Лавкрафта и сетевое сообщество на нашу сторону, поэтому и обратился к ним, несмотря на указания доктора Мейсона не делать этого. Обратился прямо через интернет и попытался объяснить нашу позицию.
Но получалось у меня это скверно. Думать на ходу я не могу, и в спорах мне приходилось нелегко. В одном из форумов я написал: «Вас не заботили расистские мнения Лавкрафта, пока вы не услышали их от него вживую», имея в виду, что его расизм не мог стать ни для кого сюрпризом. Они же решили, будто я их самих назвал расистами. Тогда я написал: «Вы не видите самого главного», но это было воспринято как обвинение в глупости. Дела шли хуже некуда, когда Лила Харпер бросила мне спасательный круг, подсказав: «Покажите нам, какой от всего этого прок, вместо того чтобы говорить нам, что мы ошибаемся».
Мне пришлось дожидаться февраля, когда доктор Мейсон должен был отправиться со своим докладом на конференцию. Я отказался присоединиться к нему в самый последний момент, сославшись на проблемы с желудком. Кэрри и Джин тоже поехали, так что лаборатория осталась в моем полном распоряжении. Я договорился с Лилой: это будет беседа в реальном времени, разговор, в котором смогут поучаствовать все наши противники. Пусть сами все увидят.
Последнее крупное изменение, которое доктор Мейсон внес в призрака Лавкрафта, было довольно простым, но крайне существенным. До этого программа уже провела синтаксический анализ и проиндексировала все тексты Лавкрафта, что мы отсканировали (другими словами, абсолютно все). Обновленная версия включала еще и полное содержание всех бесед, в которых принимал участие мистер Лавкрафт, что позволяло ему запоминать разговоры, которые он каждый день вел в лаборатории доктора Мейсона, и учиться. Он был в состоянии запоминать задаваемые ему вопросы и позднее ссылаться на них. Первоначально предполагалось, что эта доработка позволит призраку фиксировать положительные и отрицательные реакции слушателей и учитывать их при проведении анализа. Так и случилось. К тому же благодаря ей Лавкрафт превратился в более непринужденного собеседника и, возможно (я очень на это надеялся), в самого искусного в мире полемиста. Он помнил решительно все — не только то, что сказал сам, но и то, что говорили его собеседники. Успех был у меня в кармане.
Естественно, первый вопрос касался расовой тематики. В окне чата высветилось недвусмысленное «Что вы имеете против черных?». Мои ответы мгновенно транслировались из лаборатории на Ustream, модератором выступала Лила Харпер, которая находилась в тот момент у себя дома в городе Юджин, штат Орегон. Вживую нас слушало всего около семидесяти человек, но весь разговор записывался.
На этот раз Лавкрафт попытался быть чуть осмотрительнее. Я внес в базу негативную реакцию на его ответы в Портленде, присвоив им очень высокий балл по шкале некорректности, внедренной доктором Мейсоном, поэтому писатель знал, что наши слова не вызовут положительного отклика у его аудитории. «Самая большая загвоздка в негритянском вопросе — это то, что в действительности он представляет собой двоякую проблему. Черные и вправду значительно уступают белым. В этом у современных, сдержанных на эмоции биологов нет никакого сомнения… Но фактом является и то, что эта проблема была бы очень серьезной и очень реальной, даже если бы негр был равен белому человеку».
«Это же просто верх невежества! — поступило сообщение от слушательницы с ником
Лавкрафт распознал гнев и недовольство в вопросе Йоли, но отступаться не стал. Он предложил мне всего один вариант, который я послушно и зачитал: «Действительность заключается в том, что азиатская раса, ослабленная и провлеченная через нечистоты несчетных столетий, не может соприкасаться с нордической расой как эмоционально равная. С нашей стороны существует бросающее в дрожь физическое отвращение к большинству представителей семитов, и когда мы пытаемся относиться к ним терпимо, мы либо просто слепы, либо лицемерны. Два столь противоречивых элемента никогда не смогут построить одно общество: чувства подлинной взаимосвязи не может быть там, где затрагивается столь непомерное несоответствие наследственных воспоминаний, — так что, где бы Вечный Жид ни странствовал, ему придется довольствоваться своим собственным обществом, пока он не исчезнет или не будет уничтожен в результате физической ненависти с нашей стороны».
«Ну это просто-напросто не имеет ничего общего с тем миром, в котором мы живем, — возмутился участник под ником
Лавкрафт предложил мне три варианта, два из которых подняли бы градус антисемитизма еще выше. Вместо этого мы решили выразить растущее раздражение, вызванное бесконечными оскорблениями. «Сэр, я отказываюсь поддаваться на ваши завуалированные провокации! Просто скажу — изящно взмахнув идеально ухоженной и, как пристало, облаченной в перчатку рукой — я прав, а вы нет. Почему? Да потому, что я так считаю! И это все, что джентльмен может добавить на этот счет».
Чат-рум заполнился сообщениями в уничижительном тоне, хотя в паре мест проскользнул редкий «LOL». Теперь к дискуссии с уточняющим вопросом присоединилась мисс Харпер: «То есть вы можете представить себе мир без евреев? Чудовищная мысль для общества, видевшего холокост».
Разумеется, я понимал, к чему все идет, но Лавкрафт о Второй мировой войне ничего не знал. Наверное, мне стоило заполнить этот пробел до начала трансляции. Но он уже многому научился и не стал играть по правилам оппонента. Мне пришлось выбирать из двух вариантов, ни один из которых откровенно расистским, по счастью, не был. Я бы мог заявить, что на бумаге Ликургом быть легко, но поскольку я не имел ни малейшего понятия о том, кто такой Ликург, то решил не рисковать.
«Если бы я мог создать идеальный мир, он бы сочетал в себе Англию разных эпох: Елизаветинскую с ее страстями, Георгианскую с ее безупречным вкусом, и Викторианскую с ее утонченностью и высокими идеалами», — сказали мы.
«Вы читали какие-нибудь современные труды по расовому вопросу? — поинтересовался
Вот это был стоящий вопрос! Умница
«Боюсь, мой энтузиазм имеет обыкновение сникать, когда мне грозит настоящая работа», — дипломатично уступил писатель.
«Тогда вам, наверное, стоит повременить с суждениями до тех пор, пока не изучите истинное положение дел», — не сдавался Грег.
«Я достаточно разочаровывался, чтобы знать — мнение человека по любому вопросу не стоит и выеденного яйца, не будучи подкрепленным таким количеством подлинной информации, чтоб он точно знал, о чем говорит», — миролюбиво согласились мы в ответ. Слушатели восприняли сказанное как свою победу и посоветовали нам учесть наше же мнение. Я от всей души надеялся, что мы так и поступим. По крайней мере, Лавкрафт стал говорить им то, что они хотели услышать, пусть я и не был уверен в его искренности.
«Итак, — продолжила мисс Харпер, — вы согласны тщательно изучить расовую проблематику с научной точки зрения, прежде чем начнете высказываться на ее счет в следующий раз? А вдруг вам не понравится то, что вы выясните? Вы сможете изменить свое мнение?»
«Радость ученого — в поиске истины. И эта радость почти целиком сглаживает печаль от тех откровений, которые несет в себе истина, — сказали мы в ответ и добавили: — Теперь я весьма ясно вижу, что и как я пытаюсь до вас донести, — я довольно-таки предвзятый человек, мой по-настоящему жгучий интерес вызывает только прошлое, неизвестное и странное, и мои вкусовые предпочтения в большинстве своем окрашены в негативные, а не в позитивные тона — иными словами, ненависть к уродству для меня предпочтительнее деятельной любви к красоте».
«Как любезно с вашей стороны признать, что вы можете ошибаться», — отозвался кто-то под ником
«Творческие умы непостоянны, и даже лучшим произведениям местами не хватает красок, — отметили мы. — Каким бы неблагоразумным и близоруким я ни был, надеюсь, меня никогда нельзя будет уличить в отсутствии вкуса или дурном воспитании».