Дарелл Швайцер – Черные крылья Ктулху — 2 (страница 50)
Впрочем, предаваться сомнениям было некогда: доктор Мейсон уже задавал мне следующий вопрос: «Расскажите еще о чем-нибудь, что приносит вам радость». Я удивился такой просьбе. Для того чтобы работать с концептами, а не просто вычленять факты, требовался настолько глубинный уровень контекстуального анализа, какой с трудом смогло бы «вытянуть» наше программное обеспечение.
На этот раз слова нашлись чуть быстрее. Доктор Мейсон без предупреждения ускорил темп, так что у меня оставалась лишь секунда на выбор из вариантов, предлагаемых Лавкрафтом. Сейчас это показалось парой пустяков.
«Я люблю котят, благослови, Господи, их крохотные усики, и мне плевать, за кем из нас главенство, за ними или нами! Они страсть какие миленькие — это все, что мы знаем и что нам положено знать!»
По правде говоря, у меня сильная аллергия на кошек, однако слова лились из моего рта быстрее, чем я мог ухватить их смысл. Вся эта слащавость мне, честное слово, несколько претила, но малейшее неудобство сглаживалось тем воодушевлением, которое я ощущал, растворяясь в процессе передачи мыслей ушедшего в иной мир человека.
«А как насчет отрицательных эмоций? Что вас расстраивает?»
На экране вспыхнули новые слова. Я пробежал глазами варианты, сосредоточившись на ключевой лексике. Снова выбор оказался легче легкого. Один из ответов, довольно забавный, касался прилюдного поедания джентльменами бананов, но то, что вылетело у меня вместо него изо рта, прозвучало, судя по всему, куда более прямолинейно. «Что до этих расплывчатых рассуждений на тему американских расистских настроений — так все это просто бред собачий!»
«Этот ваш друг Лавкрафт — неоднозначная личность», — прокомментировал Мейсон по селектору. Я испытал некоторую неловкость из-за прозвучавших слов, но и радость тоже, потому что они уж точно принадлежали не мне, а Лавкрафту. Не успел я сообразить, как лучше извиниться за столетней давности грубость покойного писателя, как услышал:
«Давайте продолжим. Я договорился о живой демонстрации в Портленде через семь недель. Теперь отступать поздно».
Часом позже я смог наконец выбраться из кресла оператора; при этом я тер глаза и часто моргал, пытаясь унять дыхание. Умственное усилие, которое потребовалось на то, чтобы успевать отвечать на задаваемые с головокружительной скоростью вопросы и практически мгновенно решать, какой ответ зачитать, совершенно вымотало меня. Постоянное напряжение было сродни тому, что вы испытываете на вступительном экзамене в аспирантуру, если время на обдумывание каждого задания сопровождается тиканьем шахматных часов. Ответы казались мне сумбурными, чуть ли не предложенными наугад. Сосредоточиться на беседе Лафкрафта и доктора Мейсона у меня не вышло, и я был убежден, что она получилась совершенно бессвязной. На поверку же дело обстояло с точностью до наоборот.
Я загрузил себе аудиокопию сессии и, пока неторопливо брел через весь кампус обратно в свою однушку, прослушал ее. Слышать себя в записи всегда довольно неловко, ну а слышать, как ты бездумно повторяешь чьи-то чужие слова, это просто верх странности. Запись звучала знакомо и вместе с тем ново — как радиопостановка с участием твоего никогда не существовавшего брата-близнеца. Вдобавок это и вправду было похоже на разговор, пусть местами принужденный, где-то с неожиданными паузами и интонационными погрешностями, но неискушенный слушатель услышал бы обычную, хоть и весьма нескладную, беседу двух людей без намека на участие компьютера.
— Теперь давайте поговорим о мероприятии в Портленде. Как бы вы могли его охарактеризовать?
— Тогда-то все и встало на свои места.
— Даже если многие назвали случившееся там катастрофой?
— Ну, это с какой стороны посмотреть.
— Поясните.
— Было субботнее утро, и количество народа, собравшегося в старом портлендском кинотеатре, не оправдало даже моих ожиданий. Меня порадовало, что доктора Мейсона это, казалось бы, не особо заботило, хотя сложно сказать, что он на самом деле думал. Благодаря веб-камере я мог наблюдать за всем залом прямо из лаборатории, меня же никто из присутствующих видеть не мог. Вместо этого на экран проецировалась трехмерная модель головы Г. Ф. Лавкрафта, которая передавала мою мимику. Он/я перевел на зрителей огромные пиксельные глаза.
«Готов начать по вашей команде, доктор Мейсон».
По крайней мере, наша немногочисленная аудитория вроде бы выглядела заинтересованной. Все одиннадцать — небольшая группа тридцати-сорокалетних мужчин и пара женщин — довольно внимательно наблюдали за происходящим. Многие из них были облачены в черные футболки с обрамленными щупальцами изображениями Лавкрафта, Ктулху или Мискатоникского университета, большинство из которых было приобретено в рамках как раз проходящего в то время кинофестиваля, посвященного Г. Ф. Лавкрафту. Одна из дам, пухленькая, выбрала для себя желтовато-коричневый костюм-тройку, который напомнил мне наряд египтолога Викторианской эпохи. На соседнем сиденье лежал ее пробковый шлем, а на коленях покоился компактный планшетный компьютер. Женщина занесла руки над виртуальной клавиатурой и посмотрела на меня в неторопливом ожидании.
Доктор Мейсон встал за кафедру, расположенную перед экраном, и после нескольких слов благодарности и недолгого вступления перешел к изложению того, в чем, собственно, заключается проект «Призрак» (название вызвало смех в зале, о причине которого, я знал, доктор Мейсон расспросит меня по возвращении в университет). Из-за обилия специальных терминов объяснения его были малопонятны, но концовка ему все-таки удалась:
«По способности синтезировать все то, что вышло из-под пера мистера Лавкрафта, с „Призраком“ не сможет соперничать даже самый скрупулезный литературовед. Обладая идеальной памятью, программа имеет в своем распоряжении всю информацию в объеме, не доступном ни одной живой душе со дня смерти объекта в тысяча девятьсот тридцать седьмом году».
Похожая на египтолога дама подняла руку и поинтересовалась: «Так речь идет о компьютерной программе или аватаре, воплощении реального человека?»
«И о том и о другом, — ответил доктор Мейсон не терпящим возражений тоном, который мог задеть плохо знающих его людей. — Голова — это, безусловно, аватар, находящийся под управлением мистера Янновица. Но что говорить, как отвечать на ваши вопросы, ему сообщает программа».
«Если на вопросы отвечает программа, зачем нужен оператор? Просто зачитывать ответы с живой, человеческой интонацией?» — уточнила она, продолжая одной рукой набирать текст на планшете и не сводя взгляда с моего изображения на экране.
«Хороший вопрос. Интонация важна, но выбор контекста еще важнее. Программа „Призрак“ строит предположения относительно контекста и значений, основываясь на проведенном ею грамматическом и синтаксическом анализе. Затем она предлагает оператору варианты, из которых тот выбирает наиболее подходящий по контексту».
«Так это мистер Янновиц отбирает ответы? Или сама лавкрафтовская программа?»
Казалось, она записывает буквально все, не упускает ни единого слова доктора Мейсона. Мне еще подумалось, не трудится ли она днем стенографисткой в суде или кем-то вроде этого.
«Они работают вместе. Это своего рода симбиоз. Слова принадлежат мистеру Лавкрафту. Оператор определяет контекст, но не участвует в отборе наполнения выказывания. Должен подчеркнуть, что все происходит очень быстро. У оператора нет времени что-то отредактировать или выбрать — его задача отозваться и ввести данные, с которыми не может справиться программное обеспечение, ответственное за преобразование речи в текст и распознавание грамматических конструкций. Хотя программа учится и сама, и не без успеха».
Он выждал пару секунд, пока дама не закончит конспектировать. Все смотрели либо на меня, либо на нее, либо переводили взгляд с нее на меня и обратно.
«Приступим?»
Дама кивнула, что было встречено нашей немногочисленной аудиторией одобрительным бормотанием.
«У кого есть вопрос к мистеру Лавкрафту?» — поинтересовался доктор Мейсон. В нижнем левом углу моего дисплея загорелся огонек, сигнализируя, что включился микрофон.
«Как назывался ваш первый рассказ, опубликованный в журнале „Жуткие истории“?» — спросил кто-то из зрителей. Кто именно, через веб-камеру увидеть было затруднительно, да и слышно было неважно, но когда доктор Мейсон повторил вопрос громко и отчетливо, преобразователь речи в текст воспринял его без труда. Мне было предложено два ответа: 1) «Моя первая любительская публикация…» и 2) «Мой первый рассказ в „Жутких…“». Я нажал на клавиатуре клавишу «2», и экран, слово за словом, заполнили гигантские белые буквы шрифта
«Моя первая публикация в „Жутких историях“, рассказ „Дагон“, состоялась в октябре тысяча девятьсот двадцать третьего года».
Благодаря неделям репетиций я звучал как человек знающий, возможно слегка высокомерный, за остальное отвечал речевой синтезатор доктора Мейсона, добавивший мне легкий акцент уроженца Провиденса в сочетании с едва заметным налетом британского произношения, который придавал моей речи дополнительный лоск. Лавкрафт же все говорил, достраивая контекст к столь незамысловатому факту.
«Мне очень нравятся „Жуткие истории“, — продолжили мы. — Большинство рассказов там, конечно, в той или иной мере написаны на продажу — или, уместнее сказать, традиционные по характеру? — но все они довольно увлекательные».