Дарелл Швайцер – Черные крылья Ктулху — 2 (страница 33)

Чернота. Стебель изгибается. Стекло на коже. Конни взглянула на отбитое горлышко бутылки. Неплохое импровизированное оружие, пусть у нее и было чувство, что она с пращой идет на ядерную войну.

Утренний воздух наполнил шум хлопающих кожистых крыльев. Конни почти видела летающих вокруг дома существ, чувствовала, как они искажают пространство. Уронив одеяло на доски, она подошла к незапертой двери в прачечную. Думала, что будет иначе? Крепко сжав стеклянный кинжал, Конни открыла дверь и шагнула внутрь.

«Тогда отдало море мертвых…»[3]

Джейсон Экхарт

^{Перевод С. Лихачевой}

Джейсон Экхарт — иллюстратор-фрилансер, время от времени еще и пишет: в литературе как искусстве его особенно радует дополнительное измерение — время. Его статьи и рассказы публиковались на страницах «Weird Fiction Review», «Lovecraft Studies», «Studies in Weird Fiction» и других журналов. Сам он зачитывается Лавкрафтом, Дансени, Бирсом, Робертом Э. Говардом, Лорен Эстельман и книгами по истории. Экхарт живет в Массачусетсе с женой, падчерицами и кошками.

В 2004 году историков и естествоиспытателей равно взволновала новость о том, что обнаружены судовые журналы британского натуралиста Маргейта Таунсенда. Небольшие, переплетенные в акулью кожу томики в восьмую долю листа всплыли в лондонском аукционном зале Беркли и Дайтона в составе анонимного лота и были приобретены представителями факультета естествознания Мискатоникского университета. Значимость этого документа — как отчета очевидца о второй великой исследовательской экспедиции капитана Джеймса Кука (1772–1775) с участием официальных корабельных «природоведов» Иоганна Рейнгольда Форстера и его сына Георга — не подлежит сомнению. Настоящий кладезь информации о тихоокеанской флоре, фауне и туземных обычаях окажется бесценен для будущих историков, антропологов и биологов.

Но этими немалыми достоинствами важность документа отнюдь не исчерпывается. В частности, он может раз и навсегда разрешить долгий спор о том, почему Кук в январе 1774 года, отступая от антарктических паковых льдов, внезапно поменял направление примерно на 47° южной широты и, снова взяв курс на юг, достиг 71° 10′ южной широты — той легендарной крайней точки, «дальше которой, как мне кажется, человеку пути нет».

В журналах Таунсенда этот период датирован 5–11 января 1774 года. Ученые не преминут тут же отметить множество расхождений между рассказом Таунсенда и содержанием других дневников, которые велись на борту «Резолюшн» (в том числе и за авторством неустрашимого Кука). Но на основании целого ряда внутритекстовых свидетельств у Таунсенда, вкупе с тем, что его записи вполне согласуются с прочими судовыми хрониками в отношении всех других подробностей путешествия, многие приходят к заключению, что отчет Таунсенда более достоверен; более того, что остальные участники экспедиции договорились молчать относительно всего обнаруженного в ходе тех пропущенных дней. Почему — станет ясно по прочтении. Именно с целью продолжить дискуссию и подтолкнуть научное сообщество к новым изысканиям нижеследующий текст ныне опубликован и впервые представлен широкой публике благодаря финансовой поддержке Исследовательского фонда Френсиса Виланда Терстона^{24}.

5 янв. 1774

Нынче утром ветер слабый, небо ясное — какое блаженство оказаться вдали от лютого холода и ледяных гор крайних южных широт! Во множестве встречаются птицы, в т. ч. альбатросы, буревестниковые, Puffinus Линнея и т. д. Тако же летучие рыбы — их целые стаи, вся палуба ими завалена, и блестят, как бруски серебра. Налетели прямо на наш корабль, точно гонимые ураганом. Позже обнаружились несколько кальмаров неизвестного вида, плывущие на юго-юго-запад. Мы встречали их снова и снова, покуда не сгустились сумерки, но и тогда эти существа распознавались по ярким цветным пятнам на бессчетных длинных щупальцах.

6 янв. 1774

Ясно, ветер по-прежнему попутный, с каждым днем теплеет, хотя, пока погоды стоят благоприятные, команда словно бы места себе не находит. Один-двое жалуются на кальмаров — эти твари на наших глазах все прибывают целыми косяками, их тут сотни, нет, тысячи! Я не замечал в них ничего необычного, пока один из моряков не добыл одного рогачом [т. е. гарпуном]. Он вытащил кальмара на палубу, чтобы мы могли рассмотреть его поближе. Это оказалась крупная (15 футов) разновидность Teuthis Linn[aeus], но вместо обычных двигательных плавников, у этих — громадные перепончатые крылья, вроде как у летучей мыши. От головы кальмара с каждой стороны отходит ряд членистых пальцеобразных отростков: на них и разворачиваются крылья, как паруса на рангоутах. Я взял на себя смелость самолично поименовать его Teuthis megaptera, за гигантские крылья (при всем уважении к Линнею).

Однако изучить этот образчик подробнее мы не успели: матросам не понравилось выражение его взгляда — он-де смотрит недобро и того гляди нас сглазит. Форстер, которому очень хотелось препарировать животное, попытался унять их страхи и напомнил, что душою, сознанием и волей наделен один только человек. Но моряки — народ суеверный, и, чтобы их успокоить, мы выбросили тварь обратно в море.

7 янв. 1774

Ветер, унесший нас из антарктических регионов, постепенно стихает, в небе по-прежнему ни облачка, стоит жара. Кальмары все плывут, птицы все летят целыми стаями — альбатросы, и фаэтоновые, и гигантские буревестники Micronectes giganteus Linn., все — на юг, зюйд-вестовым курсом. Их тени скользят по палубе, образуя подвижный решетчатый орнамент, так их много; а крылья поднимают шум, подобный великому урагану. Куда они направляются, сказать не могу; в той стороне мы никакой земли не обнаружили.

В полдень впередсмотрящий заметил на горизонте к северо-северо-востоку облако громадного размера. Оно свидетельствовало о вулканической активности, а значит, и об острове там, где на карте не значилось никаких островов. Так что «Резолюшн» взял курс на облако: команда сидела на скудном рационе из заплесневелого хлеба и тухлой воды и не отказалась бы от свежей; но гигантское облако, как выяснилось, находилось на большом расстоянии, и к заходу солнца ветер улегся, а до земли мы так и не добрались.

Ночью мимо нас все плыли и плыли косяки кальмаров. Светящимся пятнам не было числа; мы словно бы скользили по реке, искрящейся драгоценными каменьями. Матрос Айзек Гиллис присоединился ко мне у поручня и залюбовался этим зрелищем: он даже уверял, что видит в узоре из пятен некую последовательность или послание. Этому я поверить никак не мог; позже один из его сотоварищей сказал мне: «Да не обращайте на него внимания, сэр, Гиллис просто-напросто невежественный сын язычника-шотландца. Он родом с Западных островов^{25} этой нации (так мне сообщили) и верит в шелки^{26} и тому подобную чушь.

Однако ж мне очень захотелось расспросить этого Гиллиса, потому что узоры, которые он якобы видел, отличались от тех отметин, которые удалось рассмотреть мне. Позже в голову мне пришла блестящая идея, и я устроил ему проверку с помощью красок мистера Ходжеса [Уильям Ходжес, художник в составе экспедиции на борту «Резолюшн». — Ред.] и обнаружил, что он не различает цвета в красной области спектра. Тем самым уверения Гиллиса вдвойне сомнительны; в будущем я не поддамся на его выдумки.

8 янв. 1774

Жарко; погода почти штилевая; но мы наконец добрались до острова, дым над которым заприметили вчера, приблизительно на 50° южной широты 135° западной долготы. Это и в самом деле вулканическое образование, состоящее из базальта, пемзы и гранита. С трех сторон поднимаются отвесные черные склоны — с юга, запада и востока. На вершине колышется лес из пальм и саговников cycan circilanus Linn., а из глубины леса поднимается в небеса громадное облако. Перелетные птицы, должно быть, занесли в почву, образовавшуюся из вулканических выбросов, семена вышеупомянутых растений; однако в тот день мы никаких птиц не видели. В отличие от двух предыдущих дней ни одной птицы не наблюдалось ни на суше, ни на море. Все они улетели прочь.

Мы уже приближались к острову, когда налетел свежий ветер с севера и на нас повеяло такой вонью, какой, верно, мало кому из нас доводилось дышать в своей жизни. В ней слились запах серы из дымящегося, рокочущего кратера над нами и гнилостный смрад, да такой резкий, что иные из даже самых крепких матросов кинулись к борту. Обогнув остров с северной стороны, мы обнаружили источник этого адского зловония. Здесь земля понижалась более полого, нежели с других сторон, и шумливый прибой накатывал на черный песчаный пляж. Насколько хватало глаз, на прибрежной полосе валялись тысячи туш Teuthis megaptera, описанных мною выше, — все они наскочили на мель и теперь гнили под тропическим солнцем. Что пригнало их к острову, я даже вообразить не могу.

В тридцати ярдах от кромки воды начинался лес; едва мы бросили якорь и корабль пристал к берегу, как из-за деревьев появились люди. На таком расстоянии (около полумили) мало что удавалось разглядеть касательно их природы, кроме разве того, что цветом кожи они походили на всех прочих виденных нами островитян Южного моря, — темнокожие, с черными курчавыми волосами, как у негров, и все рослые как на подбор. Как бы то ни было, мне наряду с мистером Форстером-старшим и несколькими матросами выпало сопровождать капитана Кука на берег в одной из шлюпок, и вскорости нам представилась возможность познакомиться с местными жителями поближе.