Всё это не могло не сказаться на её здоровье. Я помню, как я очень боялась бабушку, потому что она гонялась за мной по двору, не давая играть с подружками. Я убегала от неё, а она всё равно находила меня. Один сосед по дому однажды сказал маме:
– Почему Вы оставляете ребёнка с этой женщиной?
Мама ответила:
– Это – моя свекровь.
– Она же искалечит вашу дочь, – сказал сосед.
У бабушки было заболевание «старческий склероз», влияющее на её поведение и память. Бывало, она встанет на подоконник во весь рост, раскинет в стороны руки и так и стоит. Родители спрашивали бабушку:
– Почему ты за ней бегаешь по двору?
Она, пожав плечами, говорила:
– Нужна она мне очень! Пусть бегает!
Когда мне было ещё несколько месяцев, а тогда не предоставляли женщине после родовый отпуск такой длительности, как сейчас, мама ушла на работу (она работала постовой медсестрой в детской соматике) и оставила в холодильнике специально для меня в бутылочках кефир из молочной Кухни. Мама перестала кормить меня грудью, когда мне исполнилось четыре месяца (у неё тогда произошло отравление после съеденной рыбы, поднялась температура, и вмиг исчезло молоко).
Мама очень беспокоилась за меня и звонила домой:
– Ой, – махала рукой бабушка, отвечая по телефону, – а она орьёть и орьёть! И чё ей надо?
– А ты её кормила? – спрашивала мама.
Оказалось, что бабушка просто забыла меня покормить.
Однажды, когда мне был всего годик, мы с бабушкой потерялись. Мама рассказывала, как они с отцом целый день искали нас, но не могли найти. В тот день прошёл сильный дождь. Мы вернулись уже под вечер, высохшие после дождя.
– Бабушка, куда вы ходили? – спросила мама.
– А мы всё тут были, – беззаботно отвечала бабушка Нина, будто ничего особенного не произошло.
Не помню, куда в тот день мы уходили; помню только, что в тот день на мне был белый платочек с узорами в виде ярко-красных земляничек.
Ещё папа рассказывал про бабушкины странности тот эпизод – когда брат Вова учил уроки, она таскала его за ухо, приговаривая при этом:
– Сюсило-сюсило, сему мать усила. Не бздеть, не пердеть, не в окошечко глядеть.
Вовка обижался на неё.
– Не обижай бабушку, – говорила мама, – она – старенькая.
Когда мама только забеременела мной, она поначалу боялась рассказать бабушке, своей свекрови, об этом радостном событии. Что-то, какое-то «шестое чувство» мешало ей сделать это. Бабушка узнала только лишь от соседей. Она восприняла это негативно.
– Ишь чё придлумали! – воскликнула она, – Не буду я водиться! Пусть сами водятся!
Брата Вову она любила, почему-то считая его своим сыном, ведь к тому времени у неё совсем почти не было памяти.
Мама рассказывала, что отношения со свекровью у неё были нормальные, однако бабушка обижалась, возможно, потому что все старики бывают капризными и придирчивыми.
– Меня сноха обижает, – говорила она соседям.
Мама рассказывала, что тогда соседи даже «ополчились» на неё всем подъездом. Но мама вообще-то всегда заботилась о бабушке, делала ей уколы, кормила её. Она не чувствовала материнской любви в детстве и несмотря на это, заботилась о бабушке, как заботится дочь о родной матери. Когда, наконец, соседи поняли это, они перестали косо смотреть в мамину сторону. Одна соседка как-то сказала:
– Мы уже хотели к тебе с претензиями идти, Тамар. А потом, когда всё поняли, сказали твоей свекрови, дескать, что тебе-то на свою сноху обижаться нечего. Она заботится о тебе.
Бабушку пришлось отправить обратно в Горно-Алтайск к сестре Валентине. Мама рассказывала, что, прощаясь с ней, она рыдала, потому что чувствовала тогда, что никогда её больше не увидит.
….Бабушка умерла через два года после того, как уехала от нас. Проблески в её сознании стали происходить всё реже и реже. Однажды она приняла свою внучку Ольгу, дочь Валентины, за курицу и едва не прирезала её ножом. Валентину она тоже перестала узнавать. Как-то раз, когда Валентина приехала погостить к нам, бабушка подошла к маме и сказала:
– Тамар, а что это за женщина? А если она – воровка, и что-нибудь украдёт сейчас?
– Как? Разве Вы не узнаёте? – спросила мама.
Бабушка только руками развела:
– Нет.
– Так это же – Ваша дочь.
…Бабушку я помню плохо. Теперь спустя столько лет я понимаю, что она была очень несчастным человеком….и нелюбимой женщиной.
Я помню, мы ездили всей семьёй в Горно-Алтайск. Это было, когда мне исполнилось лет двенадцать. Помню, как мы переезжали через бурную неспокойную реку Катунь.
…..Помню, как я ходила по берегу и собирала речные гальки – это были плоские или овальные камешки, либо голубые, либо серые. Это были те места, где жил когда-то Василий Шукшин и Михаил Евдокимов. Я даже завела блокнот, где рисовала свои впечатления с помощью обычных цветных карандашей: памятники, обелиски, небольшое озеро, на берегу которого расположен санаторий. Люди катались там на катамаранах, просто отдыхали. А на скале мелькали надписи, оставленные туристами и отдыхающими: «Здесь был такой-то».
Удивительно красивые места с уникальной природой. Помню, мы ехали мимо долин и холмов на «жигулях», и на фоне сине-зелёных вершин, словно белая фасоль, рассыпались стада коров и овец. Иногда там случались землетрясения, но не так часто, и в это время телевизоры начинали барахлить. Я этого не видела, но мне рассказывали.
Помню, мы ездили на Кавказ к деду Николаю: я, папа, мама, брат. Мне, кажется, было тогда около года или полтора. Я помню, только довольно смутно голубые горы с далёкими недосягаемыми шапками льдов, поле ромашек….
Кстати, у нас в семье сохранились слайды. На одном из них мама – красивая молодая женщина в голубом платье и я – маленькая девочка, сижу у мамы на коленях, а в моих руках – мяч. Вокруг – бездонное ромашковое поле и горы….
С мячом у меня тоже связаны определённые воспоминания. Помню, когда-то мама и я отдыхали на Чёрном Море, наверное, в Евпатории в санатории «Мать и дитя» (меня постоянно возили по санаториям, потому что в детстве я была очень болезненным ребёнком). Как-то раз возле берега я решила поиграть с мячом. Это был лёгкий резиновый надувной мяч – белый с синими и красными полосами. Вдруг волна усилилась, и мяч выпал из моих детских рук и был тут же подхвачен ею. Мне хотелось его поймать, но бесполезно – мяч всё равно с каждым разом уплывал всё дальше и дальше от меня. Помню огромный оранжевый полукруг закатного Солнца, на его фоне – мяч, слёзы стояли в моих глазах, потому что тогда мне казалось, что с этим мячом уходит безвозвратно что-то далеко-далеко и навсегда….И мне стало тогда очень грустно….
…..Мама рассказывала, как она с нами, мной и братом, купалась в озере. Дед Николай жил со своей второй женой, бабой Женей, в отстроенном им самим деревянном доме возле озера в предгорьях Кавказа.
Возможно, у бабы Жени был «недобрый взгляд», потому что со слов мамы, когда она наблюдала за нами с берега, у неё вдруг резко свело ноги, и она почувствовала, что начинает тонуть.
– Возьми сестру и плыви к берегу, – попросила она брата.
Затем каким-то чудом она (мама) вновь ощутила свои ноги и потихоньку поплыла. В моих воспоминаниях бабушка Женя осталась обычной женщиной в платке и очках с чёрной оправой. Хотя её я плохо помню.
Мама рассказывала, что в доме существовала комната, в которую баба Женя никого не впускала. Что там хранилось, никто доподлинно не знал; возможно, там лежал старый хлам или какие-то вещи, уже не использующиеся в хозяйстве. А может быть, она применяла ритуалы чёрной магии, и там, в той комнате, лежали эти предметы.
Мама рассказывала, что нам пришлось уехать от деда Николая, потому что я всё время температурила и капризничала, словно меня там «сглазили». Когда мы, наконец, приехали обратно в наш родной Глазов, моё здоровье загадочным образом восстановилось.
Папа…..Каким он остался в моих воспоминаниях? Помню, что я его очень любила, он всегда был для меня образцом скромности и порядочности. Передо мной несколько фотографий, на которых я вижу своего отца. Вот он – молодой офицер в военной форме, глаза большие карие. Чем-то похож на актёра Вячеслава Тихонова в его памятной роли Штирлица. Ему как-то даже сказала об этом проводница в поезде.
– А Вы случайно не брат Тихонова? – спросила она.
– Нет, – ответил папа.
Вот фотография, где я стою рядом с отцом – маленькая пятилетняя девочка в серой кофточке с разноцветными полосками. Правда, фотография чёрно-белая, но я отлично помню, что кофта была именно серой, а полоски на ней – разноцветные. Глядя на фотографию, можно сразу сказать, что между этими двумя людьми существует полная идиллия.
Вот папа в командировке в каком-то посёлке – уже зрелый мужчина с уже пробившейся сединой. Я помню, он очень рано поседел.
В командировки папа ездил довольно часто, и подобные отлучки я переносила нелегко. Я очень скучала по нему. Однажды он уезжал в командировку в день моего рождения, когда мне исполнялось восемь лет. Мне тогда было грустно, потому что я хотела, чтобы папа был со мной рядом; я его очень любила.
Не знаю, возможно, у них с мамой в семейной жизни не всё было гладко и радужно; да и гладко и слишком легко редко у кого бывает. Папа всю жизнь мечтал быть моряком; у него даже есть татуировка на большом пальце левой руки в виде якоря. Эту татуировку он сделал себе сам своими руками.
