Данте Алигьери – Божественная комедия, или Путешествие Данте флорентийца сквозь землю, в гору и на небеса (страница 16)

23. Шестая злодеяма. Лицемеры. Казнь Каиафы

Избавившись от опасных спутников, мы быстро зашагали по узкой тропке след в след, глядя под ноги, как братья-минориты. Перед моим мысленным взором всё мелькала перепончатокрылая парочка и разлетались брызги огненного варева. «Вот, – думалось мне, – прямо-таки эзопова басня: взялась лягушка перевезти мышку через пруд, привязала её к себе и поплыла, да на середине пруда испугалась коршуна, нырнула на дно и пассажирку утопила. Кинулся чёрт за грешником, сам в смолу угодил, да ещё товарища утащил». Вслед за этой мыслью потянулись другие: «Здорово черти вляпались. А ведь если бы не мы, их туда не послали бы, и ничего бы не случилось. Пожалуй, они очухаются, да и вспомнят про нас. Они и так-то свирепые, а если ещё и в ярости! Да они уж, верно, гонятся за нами – вот-вот настигнут, растреплют нас как гончие – зайца!»

В страхе я обернулся, вглядываясь в даль, но ничего невозможно было разглядеть во мраке.

– Учитель, – крикнул я, – умоляю, спрячемся! Когтедёры наверняка близко! Я так ясно представляю их рожи, что уже как будто вижу…

– Да, – воскликнул он, обернувшись, – ты читаешь мои мысли! Вот что: видишь ту гряду за следующей ложбиной, справа? Нам надо туда – черти нас там не достанут, им нельзя покидать пределы своей злодеямы. Придётся спуститься вниз, а не то мы пропали.

Не успел он договорить, как вдали замелькали чёрные тени. Черти стремительно приближались, размахивая крыльями; мне показалось, что я уже вижу их огненные глаза, налитые неутолимой злобой. В тот же миг вожатый подхватил меня, как мать при пожаре хватает ребёнка – завидя пламя, бросается к своему дитяти, прижимает его к груди и стремглав, в чём была, выбегает на улицу. Так он со мной в охапку кинулся вниз по крутому склону, где – бегом по камням, где – скатываясь чуть не кубарем, как вода скатывается по жёлобу на мельничное колесо. Прижатый к его груди, я не успел ахнуть, как мы оказались на дне шестой злодеямы.

Он выпустил меня из объятий. Мы ещё не успели отдышаться, как увидели, взглянув вверх, толпу разъярённых демонов; они рычали и ругались, размахивая когтистыми лапами. Но нам они уже не были опасны.

Оглядевшись, мы увидели, что по дну ложбины двигались люди – как мне вначале показалось, ярко и пёстро раскрашенные. Они выступали медленно, будто в кандалах, со стенаниями и рыданиями. Все они были одеты в длинные рясы с широкими рукавами и капюшонами, как у клюнийских монахов. Но в отличие от монашеских их одежды снаружи были покрыты ослепительно блистающим золотом; подкладка же, как я вскоре заметил, сплошь из свинца. Говорят, император Фридрих придумал такую штуку: одевать своих врагов в свинцовые рубахи, ставить на раскалённые угли и ждать, пока расплавленный свинец сожжёт их насмерть. Я думаю, что одежды Фридриховых смертников показались бы льняными накидками рядом с теми, что мы увидели здесь.

Мы повернули влево и пошли рядом с толпой ноющих грешников. Придавленные своим тяжким одеянием, они ползли так медленно, что мы поминутно обгоняли одну шеренгу за другой. Я сказал вожатому:

– Так мы проскочим их всех. Как бы здесь найти кого-нибудь сто́ящего?

– Постой, подожди! – донеслось из толпы, прежде чем учитель успел ответить. – Что несётесь как угорелые? Может быть, мы на что сгодимся.

– И правда, – согласился учитель, – послушаем, что скажут.

Мы приостановились. Двое в толпе кивали нам головами, показывая, что хотят пообщаться. Плотная масса попутчиков и тяжесть ноши мешали им, но они кое-как протолкались и оба замерли, искоса разглядывая нас из-под капюшонов. Наконец один сказал другому:

– Смотри-ка, этот как будто живой! Грудь-то дышит!

– А ежели они дохлые, – промолвил другой, – то почему не по форме одеты?

Первый, слегка откашлявшись, обратился ко мне:

– Земляк! Что ты тосканец, я узнал по выговору. Не сочти за труд объяснить, кто ты и как попал в эту могилу отъявленных лицемеров?

– Верно, – сказал я в ответ, – моя родина – великий город на берегах Арно. И тело моё ещё пока то же, что и было от рождения. Но вы-то кто? Что это, едкое, как желчь, стекает по вашим щекам? И что за блистающие ризы на вас надеты?

Первый проговорил, склонив голову:

– Эти солнечные балахоны так тяжелы, что плечи наши гнутся под ними, как коромысла. Мы оба состояли в братстве гаудентов – их ещё называют «веселящимися братьями». Я – Каталано, он – Лодеринго, оба из Болоньи. Нас призвали во Флоренцию посредничать в переговорах чёрных и белых, а мы тайком натравливали одних на других. Результат ты сам мог видеть – до сих пор, наверное, торчат обгорелые балки квартала, что возле башни Гардинго.

Да, я видел и помню, и уже было воскликнул: «Братья-мерзавцы! Ваши злодеяния…» Но тут же осёкся. Ибо в глаза мне бросилось нечто. Поперёк дороги, прямо под ногами шествующих, я увидел распростёртого человека, пригвождённого к земле тремя кольями. Бородатое лицо повернулось в нашу строну. Он увидел, что я гляжу на него; черты его исказились, он весь задёргался, пыхтя в клочковатую бороду. Брат Каталано проследил за моим взором и сказал:

– А, так ты не знаешь, кто этот продырявленный! А ведь это он внушил фарисеям: «Лучше, чтобы один человек умер за народ…» Да, это Каиафа собственной персоной. Вот теперь валяется тут и проверяет на своей шкуре, сколько весит каждый из нас вместе с нашей одежонкой. И тестюшка его здесь, только подальше, и прочие собратья по проклятому совету.

Даже Вергилий, как я заметил, был изумлён казнью, которой подвергнут в Преисподней творец самой безбожной в мире казни. Вечно пригвождён, вечно попираем! Но надо было нам как-то выбираться из этой ямы. Учитель принялся расспрашивать «веселящихся братьев», нет ли где удобного подъёма.

Каталано кивнул и промолвил:

– Есть-то он есть, и ближе, чем ты думаешь. Вон там пролегает гряда, тянется она от Отвесной стены к самому Срединному колодцу через все проклятые ложбины. Да только над нашей яминой она давным-давно рухнула. Разве что удастся вам взобраться по обломкам, вон по тем каменюгам.

Посмотрев туда, куда указывал Каталано, вожатый глубоко задумался. Чело его омрачилось, взор потемнел. Наконец он проговорил:

– Хорошенькую дорожку указал нам начальник когтедёров!

Брат Лодеринго поддакнул из-под капюшона:

– Живучи в Болонье, я слыхал о хитростях дьявола: он, говорят, лжец и отец лжи. Зря вы послушались чёрта.

Но учитель уже зашагал вперёд, в сторону обвала. Мне ничего не оставалось, как направиться по его стопам.

24. Седьмая злодеяма. Ещё одна встреча с соотечественником

В самом начале года, когда солнце проходит над Водолеем и день уже стремится сравняться с ночью, является на смену сёстрам-снежинкам братец утренний иней и укрывает поля непрочной белой фатой. Таким вот утречком выходит селянин из своей хижины и видит, что нива побелела. А зерно в амбаре у него на исходе, и скот кормить нечем. Возвращается он домой в досаде, бродит кругами, бранится и размахивает руками, и не знает, как быть и что делать. Но пройдёт часок-другой, солнышко пригреет. Снова выглянет земледелец из дому, а мир изменился, белое стало разноцветным. Возвращается к нему бодрость духа, берёт он свой пастуший посох и, напевая, гонит скотину на пастбище.

Так случилось и со мной. Увидев, как помрачнело лицо учителя, я не на шутку испугался. Но когда мы подошли к краю каменистой осыпи и он обернулся ко мне с тем светлым и открытым взором, который привлёк меня в самом начале нашего пути, страх мой улетучился и сердце окрепло.

Он внимательно оглядел развал каменюг, как бы оценивая масштаб предстоящих трудов, смерил взглядом громоздящиеся над нами глыбы. Подхватил меня и, подняв, подсадил на огромный ближайший камень; затем быстро взобрался на него сам.

– Цепляйся за самый верх! – приказал он, оглядев следующий валун. – Только попробуй сначала, прочно ли он держится.

Да уж, этим, которые в свинцовых рясах, отсюда не вылезти! Мы и то с превеликим трудом карабкались: бестелесному Вергилию было полегче; мне с весом живого тела пришлось бы туго, если бы он не подсаживал и не подтаскивал меня где нужно. К счастью, восьмой круг устроен с наклоном к Срединному провалу, поэтому в каждой ложбине внутренний склон, обращённый к центру, малость пониже, чем внешний. В обратную сторону нам было бы не выбраться. Но, двигаясь в предписанном направлении, мы наконец достигли вершины.

Когда я всполз на самый верхний камень, дыхание оставило меня, лёгкие как будто сжались в комок. В полном изнеможении я упал, не в силах двинуться. Но долго рассиживаться не пришлось.

– Возьми-ка лень на ремень! – прикрикнул учитель. – Лёжа на печи подвига не совершишь, а кто живёт без подвига, тот в мире оставит след, как дым на небе или пена на море. Вставай! Бодростью духа побеждай немощь плоти! У нас ещё долгий путь впереди. Мало преодолеть Преисподнюю – нам предстоит ещё взойти по такой лестнице, что… Понятно? Ну давай, поднимайся!

Сердце моё колотилось и дыхание прерывалось, но делать было нечего. Я кое-как отдышался, встал и произнёс насколько мог бодро:

– Я готов! Веди меня дальше – силёнок хватит!

Мы двинулись вперёд по гребню утёса. Идти становилось всё тяжелее, скалы – всё круче, камни под ногами – всё крупнее и острее. Я шёл, то бормоча, то напевая себе под нос для облегчения тягот пути. Как вдруг услышал голос из глубины. Собственно, это был не голос, не человечья речь, а какой-то нечленораздельный рык и вой. Он исходил из очередной расщелины, к которой мы приближались. В этом рёве невозможно было различить ничего, кроме злобы, гнева и отчаяния. Мы уже находились на вершине арки, уцелевшей над следующей злодеямой. Наклонившись, я заглянул в пропасть, но ничего не мог разглядеть в кошмарной тьме.