Данияр Сугралинов – Level Up. Нокаут (страница 53)

– Не спеши осуждать. Дело такое… Помогая собрать улики против тебя, я просмотрел все данные с камер наружного наблюдения. Я видел, что ты и Веймин сделали с теми наркоманами. И я благодарен вам, что выручили, не подставили меня. К сожалению, я стал свидетелем того, что DigiMart играет нечисто… Когда показал эту запись Ховеллу, он не отреагировал. Тогда я понял, что они попросту хотят засадить тебя, чтобы избежать каких-то больших проблем.

– Ну и что? – устало спросил Хаген. – Какая теперь разница?

– А такая, что я видел оригинал записи твоей драки с Горецки. Там явно видно, что он первый на тебя напал.

Хаген оживился:

– То есть можно доказать…

– Вот за это я и прошу прощения. Я не догадался сразу сохранить копию… А как начался суд, я проверил, но было поздно, запись была та, что мы видели на суде. Попробовал расспросить Лексу, но она или прикидывалась, или действительно ничего не знала. Тогда пошёл к Ховеллу, мы с ним давно знакомы, вместе пьём иногда пиво… Даже ходили в новый стрип-клуб «Снова у Чака», слыхал про такой? Да, прости, я лишнее болтаю. Из разговора я понял, что Ховелл в курсе того, что видео отредактировано. Экспертную оценку подлинности твой адвокат не заказывал. Даже странно, что он не поставил под сомнение подлинность записи. Конечно, против тебя есть и другие улики, говорят, ты храм разрушил?

Хаген схватился за голову:

– Мистер Риггс, пожалуйста, не надо мне тут детектив рассказывать. Раз всё не имеет смысла, то зачем вы меня обнадёживаете?

Риггс строго посмотрел на Хагена:

– Я коп, пусть и бывший, и я это дело так не оставлю. Если смогу найти доказательства того, что видео редактированное, то с тебя снимут обвинения, хотя бы по этой части. За остальное, конечно, придётся сидеть.

– Делайте, что хотите, – выдохнул Хаген.

Он не верил, что полоумный дед, следящий за пакистанскими продавцами хот-догов, способен что-то поменять.

На другой день у Хагена была целая серия встреч. Хмурый дядя Питер явно не находил слов. Мало того, что племянник стал бойцом, так он ещё и натворил такого, о чем он не знал, что и думать.

– Я не был в тюрьме, Майки… Не думаю, что она чем-то похожа на армию. Но есть общее: ты полностью меняешь свои привычки. Ты начнёшь жить по законам, придуманным не тобой. Поэтому тебе важно уметь быть гибким, подстраиваться, но не забывать себя.

Хаген был благодарен дяде за поддержку. Более того, дядя оплатил задолженность по аренде апартаментов и пообещал позаботиться о вещах Хагена, которые решил перевезти на склад индивидуального хранения.

Кстати, святой Айэн тоже потребовал компенсировать те разрушения, что устроил Хаген в храме. Но после вынесения приговора милостиво простил Хагена, что вызвало волну одобрения в рядах его поклонников. Они были поражены величием Айэна, не обращая внимания на то, что все «разрушения» заключались в двух поломанных стульях.

К сожалению, дядя был беден, как и все честные военные, поэтому он не мог помочь с оплатой штрафа, который достигал такой суммы, что Хаген и не представлял, как он вообще будет его выплачивать. Он не владел каким-либо имуществом, продажа которого покрыла бы долг. У него конфисковали старый автомобиль, какие-то вещи… всё это вышло в столь смехотворную сумму, что даже сам Хаген удивился, что вся его жизнь – это какие-то несколько тысяч долларов и огромные долги.

Продолжая хмуриться и качать головой, дядя исчез в тумане. Вместо него появилась Эйприл.

Она первой начала разговор:

– Я долго к тебе не приходила, потому что не было сил. Всё произошло как-то быстро, я ещё не успела понять своё отношение к тебе.

– А ты будешь… – открыл Хаген рот.

– Навещать? Не знаю, постараюсь, но если тебя отправят в тюрьму далеко от города, то не обещаю.

– Нет, недалеко.

– Но всё равно, ты же знаешь, что я…

– Да, ты не любишь скопления людей.

Хаген поник, а Эйприл постаралась смягчить его уныние:

– Прошу тебя, не рассчитывай на что-то большее от меня. Цени то, что есть.

– Мне нравится, что ты сказала «есть», а не «было».

– Вот и хорошо. – Эйприл задумалась, поправила прядь волос, упавшую на лоб. – У меня брат сидел шесть месяцев за какую-то махинацию с налогами. Знаешь, о чём он пожалел больше всего? О том, что не взял с собой фотографии родных и близких. Поэтому, Майки-бой, не забудь о том, что в тюрьме бумажные фото, бумажные книги и журналы имеют большую ценность, чем на воле.

Эйприл пожала ему руку через решётку и исчезла. Вместо неё появился Веймин. Он изумлённо повторял:

– Ну, ты даёшь, вот я не ожидал. Так и знал, что это ты отделал этого Горецки.

Полагая, что отвлечёт Хагена от мрачных мыслей, Веймин кратко рассказал, что ему всё нравится в работе на Чака, что у него в подчинении сразу трое бойцов. Что та тёлка, у которой ревнивый муж, всё-таки устроилась стриптизёршей, а супружник каждый вечер торчит на её выступлениях, высматривая тех, кто следит особенно внимательно. Приходится за ним приглядывать, чтобы не цеплялся к посетителям. Заведение «Снова у Чака» приобрело известность, даже подняли цены на алкоголь сразу в два раза, но и это не отпугнуло посетителей.

Веймина сменил Гонсало. Он сочувствовал:

– Бро, вот же как бывает в жизни… Никогда бы не предположил, что ты окажешься по ту сторону решётки. Чёрт, даже я смог избежать этого, хотя меня могли бы закрыть лет на тридцать. Но ничего, ты держись, я попробую что-нибудь придумать. Не забывай, мои братья до сих пор там, а моё слово пока что имеет вес.

Вот и всё. Выхода нет. В схватке с правоохранительной системой нет надежды на то, что Хагена вынесут с ринга. Нет, его выведут.

Позже: то ли секунду, то ли сутки спустя, – под охраной полусонного копа с дробовиком его провели до автобуса и усадили на место. На ногах бренчали кандалы, руки тоже были скреплены железом, а тело облегал оранжевый комбинезон. Наконец-то одежда по размеру…

Второй охранник наклонился и прикрепил кандалы к ножке сиденья. Так поступали с преступниками, у которых в деле указано «повышенная агрессивность». Грегори Горецки очень постарался отомстить, устроив всё так, чтобы Хагену было наименее комфортно отбывать срок.

Какой глупый и бессмысленный сон!

Хаген опустил глаза, чтобы удостовериться: оранжевый комбинезон всё так же на нём.

Это не сон. Он действительно трясся в автобусе, стекло которого было покрыто мелкой металлической сеткой, поверх которой шли толстые прутья решётки. На сиденье впереди сидел какой-то лысый парень. Вся его шея до самого подбородка была покрыта узорами татуировки. Он постоянно перекрикивался на испанском с другим лысым, который оккупировал заднее сиденье. Хаген не знал испанского, но понимал, что обоим парням отчего-то весело.

«Как они могут веселиться? – подумал он. – Ведь мы едем не на экскурсию. Мы, вашу мать, едем в тюрьму!»

А весёлые парни продолжали перебрасываться шутливой руганью и ржали друг над другом:

– Cabron![2]

– Besa mi culo, puto![3]

Если бы не тюремный антураж и татуировки прямо на лицах некоторых пассажиров, можно было представить, что Хаген едет в школьном автобусе. Не хватало только, чтобы кто-то бросил в него огрызок или выпотрошил рюкзак. Тогда Хагену приходилось ползать по полу, подбирая свои вещи, падая от каждого рывка автобуса. Когда-то это ужасно веселило его одноклассников… А ведь для того, чтобы прекратить унижения, достаточно было разбить пару носов, хулиганы перенесли бы свои нападки на кого-то другого.

Каким бы мрачным ни было настроение, Хаген улыбнулся: в тюремном автобусе он чувствовал себя безопаснее, чем в школьном. Вероятно, от того, что большая часть пассажиров, как и он, была пристёгнута к ножкам сидений.

А ещё теперь он умел качественно и быстро разбивать носы.

Хаген впал в некую дремоту, прислонившись лбом к железной сетке на стекле. Перед глазами проносились сцены прошлого, наслаиваясь на вид за окном. А в голове звучал чей-то вопль, словно бы Деметриус сошёл с ума. Но то был не Деметриус. Виртуальный помощник вообще молчал, потому что не возникало ситуаций, где требовалось бы его мнение. Или иногда напоминал:

– Пропущен очередной день тренировок. Внимание, без постоянной поддержки физической формы, твои характеристики начнут снижаться. Выносливость достигла опасного минимума. Высокая вероятность того, что через сутки она снизится на один пункт.

Но второй голос в голове продолжал вопить, заглушая помощника.

Это был голос самого Хагена:

«Вот и всё. Конец. Жизнь закончилась. Ведь тюрьма – это как смерть. Мама, мама… знала бы ты, что со мной произошла одна из тех страшных вещей, которые не давали тебе спать по ночам. Ты защищала меня, когда я подвергался нападкам других детей, ты научила меня избегать общения с хулиганами, извращенцами, торговыми агентами и теми „подозрительными“ соседями – парой пожилых геев, – что жили через дом от нашего. Я до сих пор помню их фамилию и до сих пор их боюсь. Хотя и понимаю, что они были безобидными людьми. Да, мама, защищая меня, ты научила бояться всего, чего боялась сама. Ты даже представить не могла, что твоего малыша Майки приговорят к сроку за нападение и унижение в общественном месте. А также за порчу имущества и за ещё одно нападение и унижение в общественном месте. Итого: два года, мама. Вдобавок на меня навесили штраф, сумма которого превосходит твоё усталое воображение. Вот так вот, мама, наши суды тоже умеют проводить убийственные комбо близкой дистанции».