Данияр Сугралинов – Голодные звёзды (страница 9)
По пути на него набросился седой полковник, бездумно набросился, пытался откусить лицо, и Ситников молча отбивался, умом понимая, что происходит что-то неправильное. Когда к полковнику присоединились еще двое, и все пытался его сожрать, Ситников прострелил всем троим бошки.
Перед глазами замелькали строчки, что-то о Жатве и о том, что он теперь чистильщик, но Ситников не успел даже удивиться, потому что сзади начали подниматься остальные. Друг друга не трогали, всех тянуло к Ситникову. Прикинув, что да как, он занял позицию на выходе из коридора с шашкой наголо и изобразил триста спартанцев. Отбился, но с головы до ног покрылся чужой кровью.
Потом вышел к камерам заключения. Что именно случилось с миром, он тогда не понимал и понимать не пытался. Просто пошел по камерам.
Крикнул:
— Есть выжившие?
— Да! — раздался вопль из камеры дальше по коридору. — Выпустите меня!
И одновременно налетел еще один надзиратель с уже перекошенной рожей, весь в крови и закатившимися белками. Ситников выдал очередь, потом добил.
В четвертой камере стоял человек в грязной форме, с разбитым носом, и держал в руках армейский ремень, которым только что добил двоих в той же камере. Двое лежали у стены. Человек с ремнем смотрел на Ситникова, тяжело дыша, и Игорь видел, как на форме у того расходятся нашивки — желто-голубая и зеленая.
Игорь положил руку на шашку. Секунду думал. Потом снял шашку с пояса и протянул ее рукоятью вперед.
— Ты кто по форме? — спросил Ситников.
— Механик-водитель, — устало выдохнул мужик. — Водила. Не стрелял ни в кого.
Ситников кивнул.
Так все и сладилось.
Вдвоем они за три часа прошли здание, потом ангар, в ангаре нашли два «Тигра» с полными баками и ящик «Доширака», который в тот момент показался им большим везением, чем «Тигры».
Через день подобрали в разбитом гараже казаха-дроновода Абая Зайдуллова — Абай сидел в темноте, в углу, баюкал перебитую плитой руку и шепотом уговаривал какого-то «Жаным» не отключаться.
Через два дня прибился кореец-наемник Олег Цой, все сказанное о себе умещавший в одной фразе — «Воевал за деньги, и что?» Через три — молдавский грузин Георгий Чиковани, бывший инструктор учебки, раненый в бок осколком. Потом еще трое, через неделю: саратовский контрактник Леша Горин, молдаванин-разведчик Ион Балан и мариец-сапер Тимур Ивлев. Ситников записал имена в блокнот, которым раньше вел журнал ротаций, и под списком вывел чернилами: «Свои».
На пятый день под Темрюком он поймал свое отражение в боковом зеркале «Тигра» и не сразу узнал. Из зеркала бронеавтомобиля смотрел парень лет тридцати, с очень знакомым, но очень давно не виденным лицом: ни седины, ни морщин у глаз. Шрам на скуле — и тот будто помолодел. Ситников подумал-подумал и решил не думать: голова не казенная, разбираться в таком было некогда. Мелькнуло только: у деда на фотографии такое же ли было.
Не все в пути ладилось. Как-то к ним прибились двое, назвались пехотой, просили хлеба, сказали — свои, русскоязычные, и Ситников поверил, потому что хотелось верить.
Ночью эти двое, Женька и Толик, двинули к его палатке с ножом. Ситников спал вполглаза: спал он теперь всегда так.
Репях услышал первым. Свалил первого подсечкой, второго придавил массой, выбил нож. Игорь проснулся. Увидел, хмыкнул. Утром высадили обоих на пустой трассе, без оружия и еды, Женька ругался, Толик молчал, Ситников тоже молчал.
Когда отъехали, Репях спросил:
— Ты чого не удивився, Игорь?
— Людей много, — сказал Ситников. — Хороших меньше.
Репях покивал.
— Це я теж знаю.
Под Темрюком осели на две недели.
Нашли Ваню — юного контролера с курчавой пышной шевелюрой, с одним-единственным первым вопросом, который он задал: «А кормить будете?»
Ситников оформил клан, назвал «Свои», системка выдала какое-то подтверждение, которое он прочел один раз и больше в него не заглядывал.
Через две недели пришла инопланетная хрень — какие-то твари с чешуей на загривке, которых выплюнуло в прибрежный поселок невесть откуда, — вывела из строя оба «Тигра» одним импульсом и полезла в лоб.
Отбились кое-как, в ход пошли гранаты Георгия и шашка.
Не успели перевязать Лешу, не успели похоронить двоих мобилизованных, которые успели пристать к «Своим» за последние сутки, — а на следующую ночь пришли чужие. Клан, который выживал за счет мародерства, точно так же перемещаясь из места в место.
Подкатила бронетехника, по броне хлопнули прожектором, и голос в громкой связи на чистом русском потребовал сдать чистильщика. Стало ясно, что это уже люди.
Ваня погиб в первые секунды: прилетело в голову, пышная его шевелюра потемнела от крови.
Ситников стрелял от «КамАЗа», матерился в голос, впервые за годы, и тогда-то у него перед глазами и вспыхнуло это:
Минуты пошли. Здесь они точно не выживут, а там…
Там есть шанс договориться.
Ситников успел подумать, что ни одного из своих, восьмерых, он в этом поле оставлять не хочет. Успел подумать о платке, о Галине, о так и не починенной тумбочке. Потом мысленно махнул рукой. «А, хрен с ним, сейчас главное выбраться отсюда». И ткнул «Принять». Мир мигнул.
Земля ушла из-под ног на секунду, на другую, и Ситников почувствовал влажный теплый воздух — как будто вышел из бани в летнюю ночь. Откуда-то справа по верхушкам деревьев ударили лазерные лучи. Он успел крикнуть «не стреляйте!», хотя своего голоса и сам не услышал. Все попрятались за стволы, какие попались. С удивлением осознали, что это пальмы. Пахло солью.
Игорь огляделся. У Чиковани кровоточил бок; Абай баюкал сломанную руку; Леша держался за левое бедро. Автоматы пустые. Сам он — на последнем магазине, голова гудит, левую щеку жжет так, будто кто-то по ней прошелся наждачкой. Шашка при нем, на ремне, с дедовской изолентой под устьем ножен. Плюс пара клинков из магазина да снайперка без патронов.
В темноте среди незнакомых стволов стояли чужие.
Ситников выдохнул. Огляделся еще раз.
— Дмитро, — сказал он тихо. — Держись, брат. Сдаемся. В лидерах у них некий Денис Рокотов, значит, есть шанс договориться. Все-таки наш.
Репях кивнул, не спрашивая.
И тогда Ситников некстати подумал, что Галине так и не достался платок, все так же хранившийся в левом внутреннем кармане бронежилета, над сердцем, в полиэтиленовом пакете.
Пакет уцелел, и платок — тоже. Везти его было только некуда.
Глава 4
Последний бой, он трудный самый
Кто бы мог подумать, что пять волн атаки не проредят мой клан, а пополнят? Скоро Анна даст все клятвы и обеты, и ее клан в составе тридцати шести человек войдет в «Безымянный» на правах вассального. Причем метку Отступника она не получит, зато лишится половины уровней и может умереть. Но до того она захотела представить свой клан и рассказать о нем — на случай своей смерти.
Желающие послушать рассказ Анны, передохнуть от сражений и окунуться в чужую жизнь собрались в актовом зале, на этот раз все места были заняты. Не было только Лукаса, который сменил Эдрика, не дававшего Костегрызу уйти далеко от базы, и детей Копченовых с Настей.
Девять напуганных женщин скучковались в середине зала справа, наручники с них сняли, с чистильщицы — пока нет, в то время как израильтяне и арабы оставались скованными. Группа Ситникова, подлеченная и откормленная, расположилась на том же ряду, что и женщины, но слева.
Мне безумно хотелось, чтобы Анна жила. Она мне нравилась, даже в такой ситуации от нее исходило обволакивающее спокойствие. А может, это действие ее ауры — все-таки способности у нее необычные, раньше мы с менталистами не сталкивались. Будто Господь и правда оберегает своих невест и от смерти, и от жестокости, даровав необычные способности.
Я почти уверился в этом, выслушав ее рассказ.
— Был кто-нибудь из вас в пещерном монастыре? — спросила Анна, окидывая взглядом зал. — Или в пещерном городе?
— Я був! — вскинул руку Репях. — На Мангупе в Крыму! Высоко! Красиво!
— Монастыри обычно располагались в труднодоступных местах, вдали от мирской суеты, в горах, — продолжила Анна. — В наш вела узкая тропка вдоль обрыва. А так монастырь — это автономное сообщество. У нас есть доступ к роднику, козы, куры, три коровы и большой возделываемый участок. И все это на плато.
— Сколько ж вас там было, раз осталось тридцать шесть… — задумчиво проговорил Тетыща, приглядывающий за пленниками.
Они сидели, повесив носы, завидовали новеньким. Разница только в том, что новенькие пришли к нам с надеждой, а эти — с мечом.
— Половина обернулась, — грустно сказала Анна. — Нам пришлось убивать тех, кого мы любили.
— Странно, — потер подбородок Тетыща. — По всему миру души потеряло семьдесят пять процентов людей.