Данияр Сугралинов – Голодные звёзды (страница 8)
Вот так вот буднично он уходил воевать.
Дед его, Лука Петрович, ушел в Приднестровье в девяносто втором, вернулся в девяносто третьем без правой стопы, с шашкой, купленной у какого-то казачьего обозника за бутылку спирта, и с фотографией, на которой молодой, еще целый дед стоял в обнимку с каким-то лейтенантом. Лейтенанта, по словам деда, закопали под Дубоссарами.
Шашку дед повесил над кроватью, фотографию поставил на полку рядом с иконой Николая Угодника, и с тех пор в семье Ситниковых слово «Приднестровье» звучало вроде бы буднично, но все же с натяжкой в голосе.
Игорь рос у деда в станице Дондуковской. Бегал босиком по куриному помету, лазал по поленнице, воровал из-под рук спелые абрикосы, из которых Лука Петрович гнал самогон двойной перегонки, и слал лесом тех, кто просил третьей. В девятом классе отец увез его в Калугу: работы в станице не стало. Срочку Ситников оттрубил в Чечне, вторая кампания, под Веденом. Вернулся с легкой контузией и с привычкой спать, не снимая ботинок. Отца к тому времени не стало, сгинул, сгорел от пьянки.
Потом жизнь потекла своим чередом: автосервис на окраине, грузовые дизели, ипотека, медсестра из третьей городской Галина, с которой как-то неожиданно расписались, поздний и долгожданный сын Артем, в первый класс которого Ситников повел в сорок. Жили скучно, но спокойно: осенью картошка, зимой ремонт и Новый год, по субботам Темкин урок пианино у Козловой Валентины Петровны, весной — рыбалка на Оке, а летом — на дачу к теще.
Дед Лука Петрович умер в две тыщи шестнадцатом, так и не дождавшись того, чего, по его словам, ждать следовало каждому мужику в этой стране. Игорь так и не понял, о чем он, зато дедовскую шашку на похоронах повесили ему на плечо и в тот же день в станичном правлении ему предложили пойти в атаманы.
Он отказался, попытался переложить ответственность, отговаривался Калугой и работой, но в восемнадцатом все-таки приехал на круг, выслушал архаическое «господа казаки, кто за Игоря Ситникова», поднятые руки и перебор трехголосого «любо», и принял булаву. Ножны у деда под устьем были треснутыми, Лука Петрович замотал их в девяносто девятом синей изолентой, и изолента эта продержалась четверть века, словно и впрямь была заговоренная.
Галина о его атаманстве узнала из «Будь Вконтакте». Впрочем, атаманство мужа было еще не самой тяжелой новостью, которая дошла до нее оттуда…
— Носки нашла, я, башка дырявая, думала, высохнуть не успеют, и повесила на батарею, — сказала Галина, возвращаясь в прихожую. — Ты мне лучше скажи, Игореша, может, не надо?
— Надо, — ответил Игорь.
— Ну почему?
— Потому что надо.
— Это не ответ! — повысила голос Галина. — Кому надо? Там уже давно непонятно кто с кем и за что воюет за этот несчастный клочок земли!
— Я знаю, — спокойно сказал он. — За всех наших, кто там остался.
— А мы? Те, кто останется здесь? Игорь!
Он взял носки, сел на пуфик и начал переобуваться. Галина стояла в проеме двери, держала кружку с остывшим чаем и смотрела на макушку мужа.
— Дед сходил и вернулся, — сказал Игорь, не поднимая головы. — И я вернусь.
— Дед твой оттуда без ноги вернулся. Ты же понимаешь, что эта война никогда не закончится? Тридцать лет скоро будет, как там народ мрет, там земли живой не осталось!
— Ну и что?
— Что «ну и что»? У тебя жизнь одна, Игореша! Кому ты что доказывать идешь? Артем что, безотцовщиной станет?
— Галя… — Не довязав шнурки, он подошел к ней, обнял крепко и прошептал: — Есть такое слово — надо. Надо помочь наши там, совсем у них там дела туго. Кто, если не я? А Артем уже большой, так что будет тебе опорой, пока я там.
Галина поставила кружку на тумбочку. Вода в ней качнулась, и Игорь отметил почему-то, что тумбочку нужно починить, обещал ведь Гале еще в прошлом году.
— Артем у нас такой же как ты, Игореша… — вздохнула она. — Школу закончит и что, думаешь, останется? Щас! Рванет за тобой!
— Не рванет. Я ему наказ дал — тебе помогать. Да и… — Он запнулся, не став говорить, сын крепко расстроился и даже обиделся.
— А если тебя там… ну? — Галина замялась, отвернулась.
— Тогда тем более нечего ему там делать.
Она помолчала. Игорь отпустил ее и все-таки дозавязал шнурки, причем второй раз, как учил сержант в учебке, — чтобы узел не распустился, даже если тянуть до крови.
— Если умрешь там, я к Тарасу уйду, так и знай! — зло пообещала Галина.
— Галь, ну хватит, — отмахнулся он, ухмыляясь. — На кой ты ему сдалась?
— Щас как дам! — разъярилась она. — Уйду!
— Ну и уходи, — улыбнулся он. — Но я не умру.
Он вышел, не оборачиваясь, потому что знал: обернется — и уже не уйдет. Вот только жить потом с этим не сможет.
— Платок мне привези, — потребовала Галина, когда он уже спускался.
— Привезу, — буркнул он, поняв, что дело не в платке, просто ей хочется, чтобы он вернулся.
Несколько лет Ситникова мотало по ротациям казачьего добровольческого, с перехлестом в соседние сводные — то миротворческий контингент на левом берегу, то рейдовая группа под Рыбницей, то ближе к Бендерам, в серой зоне, где серая зона постепенно переставала быть серой и становилась бурой от крови.
В общем, служба шла своим чередом.
Хоронили часто. При Игоре первым закопали Петю Стригунова, сотника из Майкопа, наступившего под Рыбницей на «лепесток», — хоронили без ноги и без правой руки, в закрытом гробу, с фотографией, где Петя улыбался на фоне вишни во дворе дома. Потом — Витю Гайдукова, снайпера-контрактника откуда-то из-под Иркутска, подорвавшегося на растяжке. Потом — Армана Тулегенова, оренбургского казаха из их же батальона. Бедолагу живым вытащили из-под обломков трехэтажки, но до медсанбата не довезли.
Имен было больше. Намного больше. Ситников для себя держал этих троих — как держат фотографии в бумажнике, не доставая без повода. Жить с ними было как-то проще, что ли. Было с кем побеседовать наедине.
Летом двадцать второго его группе в серой зоне у Кошницы привели трех зашуганных пленных: дезертиров и прорумынского ополченца. Двоим по двадцать, третьему за пятьдесят.
Старшим над Ситиниковым был майор Савельев, человек с плоским лицом и привычкой говорить через зуб, — не злой, в общем-то, но приравнявший себя к состоянию войны настолько, что в мирных категориях уже не мыслил. В этом он был не одинок.
— В расход, — сказал Савельев, глянув в бумажку. — По базе — ничего. Возить обратно некуда. Решение принято.
— Кем принято? — спросил Игорь.
— Мной принято. А что?
— Ну, так… — хмыкнул Игорь. — Не знаю.
Савельев посмотрел на него очень внимательно, медленно закурил, не сводя глаз.
— Ситников, ты третий год тут. Чего ты морщишься?
— Не морщусь я, товарищ майор.
— А что тогда?
Игорь помялся, глянул на пленных. Тот, что постарше, дрожал не переставая, — так дрожит собака, которую слишком долго избивали, держа на цепи.
— Ну есть же обменный фонд, — сказал Игорь. — В Тирасполе. Можно сдать туда.
— До Тирасполя сто двадцать километров. Туда-обратно — сутки. У меня в восемнадцать ноль-ноль рейд. Да и посмотри на него — падаль, он никому не нужен, а этих на мародерке взяли.
Один мародер чернявый, еще розовенький, с по-детски пухлыми щеками, как у Артема. Жалость схлестнулась с пониманием: это правда жизни, кровью писаные правила войны.
Раз в неделю, если удавалось поймать связь, Ситников набирал дом. Галина старалась звонить по видеосвязи, чтобы он смог посмотреть на Артема хотя бы сбоку, потому что сын обижался и общаться не хотел.
Артем сидел на заднем плане, в наушниках, делал уроки и один раз вдруг все же повернулся и спросил — а дед Лука Петрович там тоже воевал в этой вашей бесконечной войне? Ситников помолчал и кивнул, ответил, что да. Потому что воевать тут — это не воевать, Артемка, это работать. Артем кивнул, уткнулся в учебник и больше таких вопросов не задавал. Да и вообще…
В Бендерах в декабре того же года Ситников купил Гале платок. Купил в подземном переходе у автовокзала, у пожилой молдаванки, которая взяла с него тысячу рублей и перекрестила троеперстно. Платок был из синего шелка с белой каймой по краю, очень глупый по рисунку, но Галине почему-то должен был понравиться, Игорь это знал. Он завернул его в полиэтиленовый пакет и положил во внутренний карман бронежилета, слева, над сердцем, — не из суеверия, а потому что другого удобного кармана у него не нашлось.
Раз в месяц доставал, смотрел, проверял, не порвался ли пакет, убирал обратно. Отправить почтой не получалось: почта в сторону дома в тот год стала таким делом, которое проще было не начинать. Тем более хотелось вручить подарок лично.
В тот же день Ситников оказался в лагере для военнопленных на окраине Тирасполя. Пока проверяющий расписывался в ведомости, Ситников зашел в караулку попить чаю. Сел, налил. Услышал, как в соседнем помещении кто-то шумно выдохнул и затих. Пошел посмотреть. Чая не попил.
Охранник лежал на полу лицом в миску с гречкой. Рядом, стоя, смотрела в никуда, с открытым ртом, вторая охранница — молодая, лет двадцати пяти. На шее темнела родинка. Ситников тронул ее за плечо. Она упала, как кукла, которой подрезали нитки. Они были живы, сердца бились, но дыхания Игорь не уловил.
Он прошел по коридору. В каждой из четырех комнат — по телу. В одной — три. Ни одного живого. На улице из громкоговорителя басом тянулась какая-то украинская полька, и полька играла в пустоту, потому что плац был пуст, КПП был пуст, а у шлагбаума лежала, раскинувшись, серая собака, и у собаки из носа шла темная струйка.