Данияр Сугралинов – Двадцать два несчастья. Том 8 (страница 32)

Зал слушал вежливо и даже жиденько поаплодировал. Вежливость — худший приговор для поэта, и Артем это почувствовал, потому что, закончив, не поднял головы. Зрители промолчали, и это, на мой взгляд, было такое молчание, от которого настоящий поэт проснулся бы в холодном поту и сжег бы все свои рукописи.

Пришла моя очередь, и это был последний раунд.

Я не думал о стратегии. Просто всплыло — само, без усилия: наша кухня, Белла в байковом халате, лампа с желтым абажуром. Она сидела за столом и читала вслух, а я только что вернулся из больницы после двенадцатичасовой смены и слушал ее голос, не вникая в слова, потому что важен был не смысл, а то, что она рядом.

И я вспомнил Арсения Тарковского — отца, не сына.

— «Я свеча, я сгорел на пиру», — сказал я. — «Соберите мой воск поутру, и подскажет вам эта страница, как вам плакать и чем вам гордиться, как веселья последнюю треть раздарить и легко умереть, и под сенью случайного крова загореться посмертно, как слово».

«Как веселья последнюю треть раздарить и легко умереть» — для человека, который умер и очнулся в чужом теле, это была не просто цитата, а диагноз. Я, может, сказал даже больше, чем хотел.

Ну и ладно. Черт с ним. Зато честно.

Грачик первым нарушил тишину, но не словом. Он взял смычок и повел одну низкую, долгую, как выдох, дрожащую ноту. Нет, не мелодию, а просто звук, который заполнил комнату.

Лев Аронович держал очки в руках и не протирал их — просто сидел и молчал. Оксана, кажется, впервые за вечер забыла про свой «Зенит». Аза Ахметовна стояла неподвижно, и я не мог прочитать ее эмоции даже с модулем — там было слишком много всего, от проснувшегося страха смерти до ликования и радости, что вечер превзошел все ее ожидания.

Аня просто смотрела на меня во все глаза, так, словно не могла наглядеться.

Лев Аронович первым подал голос:

— Надо полагать, Тарковский, — сказал он. — Причем, не Андрей, а его отец…

Он оглядел остальных, считывая их мнения, после чего решительно объявил:

— Раунд за Сергеем. И вечер, полагаю, тоже.

Аза Ахметовна подошла к Артему. Она едва доставала ему до плеча, но он отшатнулся, будто она была на голову выше. Подозреваю, что она видела много таких, как Артем, — талантливых, пустых, с «большими вещами», которых никто никогда не увидит.

Дотронувшись до его плеча, она тихо сказала:

— Темочка, мне жаль. Но ты знаешь, где дверь.

***

Друзья, последние две главы и завтрашняя (финал сцены) довольно экспериментальные. Писали их на свой страх и риск, понимая, что тема может вам не понравиться. Поэтому будем благодарны за любой отклик, это позволит нам понять, как строить историю дальше.

Глава 16

Я видел, как много хочет сказать Артем, как внутри него все аж кипит, как он думает, с чего начать свою пламенную речь в ответ на слова Азы Ахметовны…

…и понял, что так просто он не уйдет.

— Нет, — заверещал Артем. — Нет, подождите! Это же нечестно. Откуда я знаю, что он не нагуглил эти стихи на телефоне? Откуда вы все знаете? — Он посмотрел в лицо каждого, ища поддержки и не находя. — Лев Аронович, вы же видите, что это тупая подстава? Он специально все свел к поэтическому поединку! Это Аня его привела, вот она его и натаскала, подсказала, что читать!

Он медленно обвел гостиную пылающим взглядом, остановился на мне и с ненавистью прошипел:

— Вызубрил, да?.. Минутку! — Он с подозрением прищурился, посмотрел на Азу Ахметовну, на Льва Ароновича. — Это же вы предложили… Так, постойте, минуточку… Вы все в сговоре! Решили меня унизить?

Лев Аронович молча протер очки. Грачик отвернулся.

— Артем, — ровно сказала Анна бесстрастным голосом. — Хватит.

— Хватит?! — Он резко развернулся, и голос его сорвался на фальцет. — Тебе хватит?! Ты притащила сюда этого маргинала, чтобы меня унизить, да? Это у тебя такой способ расставаться? Не по телефону, не как нормальный человек, а вот так — при всех? — Он шагнул к ней и прошипел: — Ты всегда была сукой, Анна. Холодной, расчетливой сукой, вот и папочка твой был такой же…

Он не договорил, потому что я уже стоял между ними. Встал спокойно, без резких движений, просто оказался там, где нужно, — и Артем внезапно уперся грудью в мою ладонь.

— Все, — негромко сказал я. — Ты закончил.

— Да пошел ты…

Он попытался оттолкнуть мою руку, и тогда, как всегда в таких ситуациях, сработала память чужого тела, и я машинально перехватил его запястье, развернул кисть и мягко, но неумолимо завел руку ему за спину. Артем дернулся, зашипел от боли и замер.

— Тихо, — сказал я ему на ухо. — Пойдем. Дверь там.

И это все в оглушительной изумленной тишине.

Он больше не сопротивлялся — собственно, и не мог. Я довел его до прихожей, открыл дверь свободной рукой и выпустил его на площадку. Артем постоял секунду, потирая запястье, потом, зыркнув на меня с ненавистью, пошел вниз по лестнице. А я закрыл дверь.

Мне его не было жалко, потому что хамам сочувствовать не обязательно, но одна мысль все-таки засела занозой: через пару лет он же будет рассказывать эту историю в каком-нибудь кабаке, и в своей версии оглушительно победит. Обязательно победит, а сельский докторишка, сгорая от стыда, сбежит, и все будут восхищенно аплодировать Артему, а Анна с рыданиями на коленях попросит прощения. Именно так и никак иначе.

С мертвенным выражением лица, в котором не было ни торжества, ни жалости, ни сочувствия, ни каких-либо иных эмоций, Аня неподвижно смотрела на закрывшуюся дверь. Я не только понимал, но и буквально видел и ощущал ее эмоции, среди которых были облегчение, вина и тихое удовлетворение, густо смешанные так, что разделить их невозможно. Думаю, она знала, что так случится, и, быть может, для этого и привела меня сюда — не чтобы унизить Артема, а чтобы закрыть дверь, которую не смогла захлопнуть сама.

Оксана первой нарушила молчание. Она обернулась к Ане и негромко, но так, что услышали все, сказала:

— Анька, ну ты даешь. Где ты такого красавчика откопала?

— Я же тебе уже говорила, что в суде, — слабо улыбнулась Аня, и по голосу было слышно, что она еще не до конца пришла в себя.

— Да ну тебя, — снова не поверила Оксана, покачав головой, после чего кивнула в мою сторону. — Держи его крепче, подруга. Настоящий мужик. Такие на дороге не валяются.

Лев Аронович крякнул и повернулся ко мне:

— Молодой человек, а ведь вы нам так и не рассказали толком ни про свои Морки, ни про то, где сейчас дают настолько хорошее разностороннее образование, ни про что. А я, знаете ли, люблю, когда у истории есть не только конец, но и начало.

Мы чинно расселись: Грачик на диване с виолончелью, Лев Аронович в кресле, Оксана на ковре по-турецки, девушки рядом с ней, а остальные гости, которых я до этого момента знал только в лицо, подтянули стулья, табуретки, пуфики и уютно устроились тесным полукругом, — и я стал рассказывать.

Не все, конечно, и не по порядку, но достаточно, самые интересные моменты: как попал в Морки, как оперировал при минимуме оборудования, как мне тайно носят молоко по утрам, а я до сих пор не знаю, кто именно. Про Борьку с эмпиемой, которого вытащили чудом. Про Пивасика, который сбежал и пролетел пятнадцать километров обратно ко мне. Про Олечку Фролову в «Дольче Габбана». Про тетю Нину, которая так готовит минтай, что даже Наиль с удовольствием ел. Кто такой Наиль? А, это юрист, который подсылал гопников сломать мне ноги. За что?.. Ну и в таком духе, но в общих чертах, чтобы ненароком кого-то не задеть. А еще про Чукшу, где на пятнадцать километров вокруг ни одного врача, и как Венера одна вела прием, пока я не приехал.

Ну и, конечно, рассказал про санаторий с заброшенным бюветом, в котором минеральная вода не хуже нарзана, и про марийскую общину, которая взялась его восстанавливать без единой бумажки ради сохранения священной рощи.

Рассказывал я минут двадцать, и за это время никто ни разу не перебил. Слушали, затаив дыхание. Лев Аронович внимал, подперев подбородок кулаком, и по его лицу я видел, что для него это именно та история, которую он хотел. Грачик сидел с закрытыми глазами, как будто наслаждался музыкой. Оксана не фотографировала. Даже Аня, которая знала о многом из этого, смотрела на меня так, будто все это было для нее невероятной новостью.

Тем временем Аза Ахметовна вернулась из кухни с большим казаном, от которого шел запах, заставивший меня вспомнить, что я с обеда ничего не ел. Грачик при виде казана приосанился с видом человека, который говорил: «Вот видите, товарищи, я же предупреждал!».

— Долма, — объявила Аза Ахметовна, ставя казан на стол и торжественно снимая крышку.

По комнате моментально поплыл изумительный запах, от которого у меня свело желудок: мясной фарш с рисом и специями, завернутый в виноградные листья и тушенный до такого состояния, что листья стали аж полупрозрачными, а начинка пропиталась бульоном насквозь. Сверху — насыщенный густой соус из гранатового сока с чесноком и мятой.

— Кто не ест, тот уходит вслед за Артемом, — коварно добавила Аза Ахметовна.

Конечно же, никто не ушел. Я положил себе четыре штуки, надкусил первую, и рот обожгло пряно-кисловато-мясным вкусом. Это было божественно. Амброзия! Ощущение было такое, будто Аза Ахметовна умудрилась запихнуть в один виноградный лист целый тбилисский ресторан. Грачик был прав: отказываться бесполезно, да и незачем. Лев Аронович ел молча, с наслаждением, и сосредоточенно, как человек, для которого кулинария такого уровня — такой же предмет искусства, как и живопись. Оксана не удержалась и сфотографировала долму, прежде чем попробовала.