Данияр Сугралинов – Двадцать два несчастья. Том 8 (страница 31)

По всей вероятности, он прекрасно знал, что она не ответит. Что бы Анна ни сказала, это прозвучало бы как выбор, сделанный за них обоих, и превратило бы весь поединок в ее единоличное решение, а не в честный спор. Намеренно и подло расставленная позиционная ловушка, и Артем, судя по довольной физиономии, был ею весьма горд.

Но Анна никогда бы в такую не попала, а потому промолчала. Воспользовавшись паузой, я мельком считал ее эмоции модулем, и то, что он показал, меня изрядно удивило.

Да, ускоренный пульс, да, пальцы вцепились в подлокотник так, что костяшки выступили белыми буграми, присутствовала и растерянность, и жгучий стыд передо мной, а вместе с тем злость на Артема, но подо всем этим пряталось кое-что неожиданное. Не просто огромное облегчение от того, что кто-то наконец возьмет ситуацию под контроль, а самый настоящий азарт. Она хотела, чтобы я принял вызов. Хотела увидеть, как я его размажу, и, судя по всему, готова была рискнуть, выступив в качестве ставки, потому что верила в меня. Бывшая судья привыкла оценивать людей по совокупности свидетельств, и собранные ею данные, видимо, играли в мою пользу.

Мне, в сущности, было понятно, что никакое состязание в цитатах за Анну ничего не решит — она, слава богу, взрослый человек, а не приз на ярмарке. Но объяснять это Артему я, естественно, не стал бы: пусть думает, что играет по-крупному, а истинный расклад узнает потом, когда протрезвеет.

Что ж, хирурги дуэлились бы на скальпелях, а в этих кругах предпочитают не мешки ворочать.

Все смотрели на меня, и я понимал, что от моего ответа зависит не только исход вечера, но и то, как эти люди будут вспоминать Анну — привела, мол, мужика, который стушевался перед ее бывшим, или привела мужика, который не испугался. А еще я понимал, что Артем, повысив ставку, сам на себе затянул петлю потуже, потому что теперь, если проиграет, ему придется уйти не только из этого дома, но и из жизни женщины, за которую он до сих пор цеплялся.

«Что ж, ты сам это предложил, Артем», — подумал я, пожал плечами и спокойно, без вызова улыбнулся. Так улыбаются, когда расклад на руках хороший, но показывать карты рано.

— Что ж, раз гостю в этом доме нужно доказать, что он достоин тут быть, докажу, — пожал я плечами, улыбаясь Ане. Мол, не волнуйся, милая, все будет хорошо. — Условия принимаю. Конечно же.

Произнес это я ровно, без бравады, потому что важно было не выглядеть самоуверенным: пусть зал видит аутсайдера — сельский врач против столичного поэта, неравные шансы, бедняга не понимает, во что ввязался. Сочувствие болельщиков — тоже оружие, а модуль поймал тревогу во взгляде Анны: она знала этих людей, знала их планку и не была уверена, что я потяну.

За спиной щелкнул затвор «Зенита» — неугомонная Оксана явно не собиралась пропускать ни секунды. Грачик положил ладонь на деку виолончели и чуть сжал пальцы. Девицы, чьих имен я так и не узнал, заалели щеками и были очень возбуждены. Сердца их, очевидно, были на стороне Артема.

— Начинаем! — торжественно объявила Аза Ахметовна. — Лев Аронович, вам слово!

Искусствовед откашлялся и выпрямился на стуле.

— Тема первая, — объявил он торжественным голосом. — Мастерство. Что делает человека мастером?

Артем вызвался отвечать первым. Выпрямился, поднял подбородок и уверенно продекламировал Пастернака:

— «Быть знаменитым некрасиво. Не это подымает ввысь. Не надо заводить архива, над рукописями трястись».

Пастернак — надежный выбор, спорить не с чем, все знают. Но я заметил, что Лев Аронович, который весь вечер слушал других с аппетитом, чуть поморщился, а Оксана даже не потянулась к затвору. Аза Ахметовна подавила зевок. Зал не то чтобы разочаровался, но и не вздрогнул — Пастернак великий, однако выбор был слишком безопасным, беспроигрышным. Никого не удивишь и не тронешь. А еще — Артем только что орал на весь зал про «не ровня», и строчки о том, что быть знаменитым некрасиво, в его устах звучали примерно так же убедительно, как проповедь о вреде алкоголя от человека с бокалом в руке. Народ это прочувствовал, даже если и не осознал.

Теперь моя очередь. Лев Аронович повернулся ко мне и приподнял бровь.

Я не торопился. Вспомнил свою молодость, нашу с Беллой кухню в первой квартире, свет лампы на клеенке, потрепанный томик Маршака на подоконнике. Белла любила читать вслух, а я любил слушать, и некоторые стихи впечатались так глубоко, что я не мог бы забыть их, даже если бы захотел.

— «Владей собой среди толпы смятенной, тебя клянущей за смятенье всех», — сказал я негромко. — «Верь сам в себя наперекор вселенной, и маловерным отпусти их грех».

Это был Киплинг в переводе Маршака, и я выбрал его не для красоты, а потому, что строчки ложились точно в то, что происходило в комнате: толпа смятенна, один человек клянет, а ты стоишь и не теряешь головы. И зал, я надеялся, должен был это считать, причем не как мою эрудицию, а как точное попадание в ситуацию.

Грачик, и без того расположившийся ко мне после Комитаса, коротко выдохнул и с полуулыбкой кивнул. По всей видимости, музыкант среагировал на интонацию раньше, чем на смысл. Анна на диване расслабила плечи, а Оксана подняла «Зенит» и щелкнула — значит, момент стоил кадра.

Лев Аронович побарабанил пальцами марш по дужке очков.

— Что ж, — сказал он. — Пастернак безупречен, тут не поспоришь. Но Киплинг, знаете ли, попал в точку. — Он покосился на Артема. — Причем, боюсь, попал не случайно.

Артем промолчал, только дернул щекой. По эмпатическому модулю я видел, что тревога у него поднялась, но злость пока перевешивала — он еще не считал себя проигравшим и, судя по тому, как сжались его челюсти, готовился ко второму раунду всерьез.

— Следующую тему предложу я, — объявила Аза Ахметовна.

Хозяйка приблизилась к искусствоведу и прошептала тому что-то на ухо. Тот кивнул.

— Тема вторая, — объявил Лев Аронович, и по его голосу я понял, что он и сам увлекся. — О месте. О земле, на которой стоим. О корнях, если угодно.

Опасная тема — и я это понимал. Если Артем возьмет что-то казанское, татарское, будет тяжело его перебить на его же поле. Но модуль подсказал другое: у Артема подскочила уверенность в себе, зрачки расширились, он уже знал, что будет читать, и по этой мгновенной уверенности я догадался, что он пойдет выше республиканского уровня. Самолюбие не позволит ему опуститься до «местечкового» уровня, он будет бить масштабом. И это будет его ошибка — только он пока об этом не знает.

Артем встал. Он теперь декламировал стоя, и голос его окреп:

— «Мне голос был. Он звал утешно, он говорил: “Иди сюда, оставь свой край, глухой и грешный, оставь Россию навсегда”». — Он выдержал паузу и закончил с нажимом: — «Но равнодушно и спокойно руками я замкнула слух».

Ахматова — тяжелая артиллерия, серебряный век, петербургский гранит. Зал отреагировал — одна из девушек у книжного шкафа даже выпрямилась. Объективно, ход был сильнее, чем Пастернак в первом раунде, и Артем это чувствовал, а потому облизнулся и широко улыбнулся в предвкушении победы.

Лев Аронович повернулся ко мне. В комнате стало тихо.

Я помолчал секунду, другую, вспоминая и подбирая.

Час назад мы с Аней шли через двор, и там стоял засыпанный снегом, почти невидимый памятник, который я принял за Тукая. Это оказался не он, но мне отчего-то показалось, что вспомнил я о нем не зря.

Поэтому я прочитал Тукая, с чьим творчеством познакомился уже здесь, в Казани. Прочитал спокойно, без надрыва:

— «О, как хорош родной язык, отца и матери язык. Я в мире множество вещей через тебя навек постиг!..»

Заметил, как у Азы Ахметовны дрогнули веки.

— «Сперва на этом языке, качая зыбку, пела мать. А после — бабушка меня старалась сказкою унять…»

Помолчав, я тихо добавил:

— Габдулла Тукай. Ему не исполнилось и двадцати семи, когда он умер.

Последние мои слова пришлись на щелчок фотоаппарата.

Несколько секунд никто не произнес ни слова. Аза Ахметовна смотрела на меня не мигая, и по модулю я понял, что у нее от эмоций перехватило дыхание. Лев Аронович надвинул очки глубже на переносицу. Грачик кивнул и показал мне большой палец. Одна из девушек у книжного шкафа прижала ладонь к груди.

А Артем стоял с таким лицом, будто его ударили, но он еще окончательно не понял, что произошло. Он осознавал, что проиграл, но не мог сформулировать почему, а я мог: он — поэт, живущий в Казани, — процитировал петербургскую поэтессу, а я — врач из глухой марийской деревни — процитировал поэта, памятник которому стоит совсем недалеко отсюда.

Лев Аронович прочистил горло.

— Раунд за Сергеем, — сказал он. — Бесспорно. Есть возражения?

Одна из девиц открыла рот, но промолчала, не решившись идти против мнения остальных.

Финальную тему выбрала Оксана, но, как повелось, объявил ее Лев Аронович:

— Тема третья. О том, что внутри. О чем молчат.

Артем сел. Я видел, как у него сжались челюсти, а руки чуть подрагивали. Он собирался рискнуть, и я догадывался чем. Ему нечего было терять, а значит, он прочтет свое. Свою «большую вещь», которую никто не видел.

И он прочел:

— Мы носим тишину, как носят шрамы, под свитерами, чтобы не видать. И каждый вечер, запирая рамы, мы учимся друг друга не спасать.

Эти четыре строчки были отрывком, судя по всему, из середины чего-то длинного. Голос Артема изменился, читал он без позы, почти спокойно, и строчки были… в принципе даже неплохие. Образы работали, ритм держался, слова стояли на местах. Но за ними было пусто. Как дом с красивым фасадом, но без людей внутри.