Данияр Сугралинов – Двадцать два несчастья. Том 6 (страница 48)

Волна народного гнева как поднялась, так мгновенно и опала. Главу администрации знали все, и оглушительная тишина моментально накрыла зал.

— Так кто желает выступить? — повторил он.

— Я скажу, — поднял руку знакомый мне уже колоритный рыжий дедок.

Я обернулся. Это был точно он!

— Элай Митрофанович Кушнев, — представился он с таким достоинством, что все прониклись.

Вышел неторопливо к трибуне, стал за ней и сказал:

— Я вот так примерно вам скажу: это Бог послал Сергея Николаевича к нам в Морки. Все мы знаем, что в Морках, в нашей больнице, давно уже не было хороших врачей…

Со стороны медперсонала поднялся легкий гул, но дед Элай зыркнул на них, и те моментально утихли.

— Я говорю про сейчас! — надавил голосом он. — Все знают, что Сашуля… ой, простите, Александра Ивановна, была прекрасным врачом. Но вот когда она сделалась начальницей, и толку не стало, и хорошего врача мы потеряли.

Он сделал многозначительную театральную паузу, после которой все засмеялись и зааплодировали.

Дед Элай дал всем отсмеяться, слегка поклонился публике и продолжил:

— А когда она еще привела своего племянника Ачикова, так это — все, ховайся! Поэтому я скажу вам так: Епиходова надо задержать и обязательно оставить в больнице. У нас теперь такой хороший врач! Если нету ставок, а я знаю, что ставка хирурга есть и дербанится между своими, — я буду говорить откровенно…

Александра Ивановна при этих словах вспыхнула и схватилась за сердце. Ачиков опустил голову, а глава администрации яростно зыркнул в сторону Александры Ивановны. Полагаю, разборка у них будет знатная.

— И вот ради этого, ради лишних денег, они, считай, и не взяли хорошего доктора, — продолжил дед Элай. — Довели его по какой-то глупой причине, чтобы уволить. Ну, притащил он попугая в палату? Ну и что из этого? Испокон веков, вспомните, мы жили в курных избах, бабы рожали в хлеву, если бани не было, и скотина у нас в избах на морозы была, и курицу брали — и все нормально жили. Никто от этого не помер. И наш марийский народ — самый стойкий к заболеваниям народ! Кто лучше, чем марийцы? — Он кивнул в зал. — А?

Тут уже завыли и радостно захлопали все, кто был в зале.

— Давайте ближе к делу, — сказал председатель, пряча улыбку в усы.

— Так я же ближе к делу! И вот у нас вдруг появился хороший доктор. И что — из-за какого-то паршивого попугая увольнять такого доктора? Лишать нас возможности нормального лечения? Я считаю, это глупо. Никто из нас не застрахован, чтобы не было как у того Петровича или Кузьмы. И всегда может случиться, что не хватит времени, чтобы вызвать санавиацию из Йошкар-Олы.

Он обвел публику тяжелым и требовательным взглядом, все согласно зааплодировали.

— Поэтому мое мнение такое: доктора Епиходова оставить! Я все сказал.

Удалялся дед Элай важно, под громкие аплодисменты, переходящие в овации. Он шел специально медленно, самодовольно улыбаясь, а когда поравнялся со мной, посмотрел торжественно и кивнул: мол, видишь, как оно.

Следующим на сцену выскочил Чепайкин. Когда он вышел, все сперва засмеялись — Чепайкина здесь явно недолюбливали. Он создал себе репутацию эдакого склочного шута, и серьезно его не воспринимали. Но тем не менее он все равно вышел и сказал, захлебываясь эмоциями, хоть и сбивчиво, но честно:

— Товарищи, скажу так: Элай Митрофаныч прав. То, что у нас появился доктор Епиходов, — это нам очень всем сильно повезло. Вы все знаете, насколько я был страшно болен. У меня же и давление, у меня же и астигматизм, у меня же…

Он начал длинное перечисление, пока взбешенный председатель не перебил его:

— Давайте ближе к делу!

— А, ну да, конечно. И вот только один доктор Епиходов смог понять, чем я болею, и назначил мне серьезнейшее лечение. Я нынче у Ольки ставлю капельницы! — Он произнес это так уважительно, что все опять зааплодировали. — И поэтому я вам скажу: нам, моркинцам, нужно руками и ногами держать этого Сергея Николаевича и не отпускать его из Морков. Я все сказал!

Следующей выступила Полина Фролова. Как ни странно, от нее я этого не ожидал, видя, что она в принципе застенчивая и говорить не приучена. Так и вышло: она долго мялась, не могла подобрать слов, но в результате сказала о моих душевных качествах, о том, как я помог ее детям, и что она тоже пострадала от Александры Ивановны, так как пропустила меня с этим попугаем, а попугая она не видела, потому что тот был за пазухой. И еще о том, как я привез ей много одежды для детей, так как ее лишили премии и купить сапожки младшему у нее денег не было.

— Дольче Габбана! — выкрикнули сразу с нескольких мест.

Все опять зааплодировали и засмеялись. Какая-то женщина крикнула:

— За «Дольче Габбану» и я бы доктора Епиходова просила оставить! Можно у меня дома!

Все еще больше засмеялись и начали пуще хлопать, особенно женщины. Постепенно атмосфера в зале менялась, и с угрожающей переходила на развеселую и дружную.

Потом выступили тетя Тамара и тетя Матрена. К моему удивлению, я увидел Венеру Эдуардовну, которая тоже встала и сказала два слова о том, как мы работаем в Чукше. Вышел Стас, участковый, который тоже произнес пару слов в мою пользу. В общем, совещание затянулось аж до полдвенадцатого ночи.

И когда все уже сидели уставшие и никакие, но никто уходить даже и не собирался, председатель объявил:

— В общем, вопрос понят. Вы все просите, чтобы оставили Епиходова, а администрация больницы хочет Епиходова уволить.

— Мы петицию сделали! У нас тут триста шестьдесят пять подписей! — закричал Чепайкин со своего места. — И еще четыре будет, но завтра!

— Я видел эту петицию, и Александра Ивановна тоже все видела, — сказал председатель и повернулся. — Александра Ивановна, а теперь вы прокомментируйте сложившуюся ситуацию. Если жители так просят, что вы можете им сказать?

Я невольно восхитился, как ловко он перевел стрелки.

Александра Ивановна поджала губы и, не поднимаясь со своего места, тихо сказала:

— Раз жители просят, то, конечно, мы оставим. Но имейте в виду: Епиходов Сергей Николаевич находится на больничном месте. Через два месяца, точнее, уже полтора, вернется Казанцев, и тогда придется ему это место отдать.

— А как же место хирурга? — крикнули из зала.

— Это в пределах компетенции больницы — решать, кто будет работать на эту ставку, — обтекаемо ответила Александра Ивановна.

Увидев гнев в глазах собравшихся, она поспешно добавила:

— Если Сергей Николаевич больше не будет попадать в дурацкие ситуации и нарушать санэпидемобстановку, и пройдет полтора месяца испытательного срока, то мы обещаем рассмотреть этот вопрос.

На том и закончили. Было принято решение оставить меня работать на испытательном сроке.

Я поднялся. Все подходили, поздравляли, жали руки, а я едва сдерживал зевоту, потому что в такое время обычно уже видел пятый сон.

Завтра — амбулаторный прием и пара тонн бумажной работы. Но это завтра.

Глава 23

Каша пригорела.

Я стоял у плиты и смотрел, как пшенка, еще минуту назад послушно булькавшая под крышкой, превращается в бурую окаменелость на дне кастрюли. В доме Анатолия газовая плита была с разболтанными конфорками — на минимуме пламя тухло, на максимуме работало как доменная печь, причем среднего положения конструкцией, видимо, было не предусмотрено. За все это время в Морках я так и не приноровился.

Каша, впрочем, была отнюдь не первым пунктом программы. Проснулся я без всякого будильника в пять сорок пять. Тело намертво привыкло вставать в одно время и будило теперь с точностью плюс–минус десять минут.

Слыхал я про каких-то «коучей», которые учат, как правильно жить, и часто проповедуют ранний подъем. Мол, вставай в пять утра и сразу изменишь жизнь. Можно подумать, от этого ты будешь меньше спать или часов в сутках прибавится! Нет, тут дело в другом. Ведь на самом деле фокус тут не в раннем подъеме, а в постоянстве: мозгу все равно, в шесть утра пробуждаться или в девять, лишь бы каждый день одинаково. Тогда циркадный ритм калибруется, мелатонин выбрасывается вовремя, и засыпаешь вечером, не считая овец, а за минуту. Это и есть физиология, она работает со всеми.

Конечно, обязательно выпил традиционный стакан теплой воды, глядя из окна на темный еще двор. Кстати, доводилось мне слышать в сети от тех же то ли «коучей», то ли каких-то инфоцыган, что стакан воды с утра нужен для «запуска метаболизма». На самом деле метаболизм никогда и не останавливается и в запуске не нуждается; это биохимия, второй курс, первый семестр. Просто за ночь организм теряет пол-литра воды с дыханием и испарением через кожу. И начинать день обезвоженным, когда кран в двух шагах, глупо.

Потом, накинув куртку, я вышел на крыльцо. Один, потому что и Валера, и Пивасик с самого утра подозрительно молчали, но оба были в наличии. Видимо, перестрессовали за эти дни без меня и сейчас отсыпались.

Втянув свежий воздух всей грудью, я ощутил, что живой, что начинается прекрасный новый день, а впереди еще много интересного! И ничто не могло изменить моего отношения, даже иней на перилах.

Глядя на низкое светлеющее небо, я напитывался энергией. И нет, это никакая не метафора, и дело тут не в закаливании. Как я уже раньше объяснял, моему организму критически важны эти утренние десять минут на воздухе, потому что даже на рассвете сквозь облака снаружи набиралось три–четыре тысячи люкс, и этого хватало, чтобы меланопсиновые клетки сетчатки отрапортовали гипоталамусу: утро, хозяин, мелатонин убрать, кортизол поднять.